Гамбит Маккабрея - Кирил Бонфильоли

Я продолжал насыщаться кислородом; пистолет меж тем бродил дулом от моих причинных до моего чела. Голландцу надоело первому.

— Мистьер Маккабрей, — опасным голосом произнес он. — Ви кончайт или как?

Само собой, я не мог упустить такой реплики, не так ли?

— Нет, — ответил я. — Я просто так дышу.

Пока он над этим раздумывал, я изобразил нырок влево, после чего изо всех сил нырнул вправо — за дружелюбные лари свинятины. «Трути-ту-ту-ту», — затрубил его рожок. Одна пуля с воем отскочила от стены, остальные прошили контейнеры. Он был не так плох, как я думал, но и не так хорош, как думал он. Эта двуручная хватка, видите ли, предоставляет вам грандиозный первый выстрел, но когда разворачиваетесь к следующей цели, неизбежно расслабляетесь слишком рано. Хороший стрелок из пистолета всегда опускает оружие, ведя вторую цель, и поднимает его, лишь когда ловит ее намертво. Спросите любого. Уайатта Эрпа,[165]к примеру.

Я не осмелился дать ему время на смену обоймы, поэтому сбросил пиджак и перекинул его через лари. «Тру-ти-ту-ту», — запел «браунинг». Семь патронов, стало быть, в расходе, семь осталось: даже я способен такое определить. Пол клонился к голландцу покатым пандусом. Я пнул парочку ларей, и они соответственно покатились, разбрызгивая свинячью кровь и еще бог весть что. Он принялся палить по ним — голландцы народ чистоплотный. Десять патронов в расход, осталось четыре. Я воздел незанятую крышку и грохнул ею об пол; он выпустил еще два патрона, довольно необузданно.

Там, откуда я согнал пару контейнеров, я увидел монструозную железную дверь с рычагом вместо ручки. Выглядела она прекрасно — в самый раз за такой оказаться.

— Джексон! — взревел я — мне показалось, что это вполне правдоподобная фамилия. — ДЖЕКСОН! Положь гранаты на место — я сам его возьму!

Хоммель едва ли этому поверил, но, должно быть, на миг дрогнул, ибо мне удалось отворить эту громадную железяку и юркнуть за нее, и никто в меня не выстрелил. Комната за дверью была холодна, как кончик эскимосского агрегата; оказалась она и в самом деле тем, что в мясной промышленности именуют «холодной». Рукоять на моей стороне двери располагала положением, означенным красной краской как «ЗАПОР». Стул ей и не понадобится. На некоторой высоте по двум стенам имелись два входа с резиновыми фартуками — такие бывают в больницах; между ними и сквозь них бежал бесконечный ремень с крупными крючьями. (Да, совсем как непристойные выходные с ловцом акул.) Снаружи взревел пистолет, и о мою изумительно прочную железную дверь блямкнула пуля. Я сел на пол спиной к преграде и затрясся — отчасти от холода, ибо пожертвовал, как вы помните, пиджаком в своей маленькой «рюз де герр».[166]Запорный рычаг над моей головой повилял и защелкал, но доступа не предоставил. Затем я услышал голоса — настойчивые: голландец был уже не одинок. До слуха моего донесся неприятный жужжащий скрежет — очевидно, им в руки попал некий электроаппарат, и они применили его к дверной ручке. Будь я человеком набожным, я бы, вероятно, вознес шуструю молитву-другую, но я, изволите ли видеть, гордец; в том смысле, что никогда не превозносил Его, даже стоя по колено в подливке, поэтому было бы подло призывать Его на помощь с фабрики бекона.

Скрежет с той стороны двери усилился; я отчаянно заозирался. На стене передо мной имелся один из тех огромных электрических рубильников, подобные коим Американские Президенты используют для начала Последней мировой войны. Он может и посеять смуту, подумалось мне; им можно и отключить от электропитания всю беконную фабрику мистера Мойхера — но совершенно определенно им нельзя усугубить то, что уже есть. Я навалился на рычаг всей своей мощью — и замкнул контакты.

Но случилось вот что: по комнате покатились свиньи. Путь они себе прокладывали то есть не вполне по своей воле, вы понимаете, ибо уже пересекли Великий Раздел или же совершили Великий Размен: они свисали с крючьев, укрепленных на бесконечном ремне, а их содержимое было аккуратно выскоблено и теперь, вне всякого сомнения, населяло лари, после знакомства с которыми предписывалось «МЫТЬ РУКИ». То были первые поистине счастливые свиньи, которых мне доводилось видеть в жизни.

Восьмой — а может, и девятой — свиньей оказалась вовсе не свинья в строжайшем смысле этого слова: то был крупный голландец, облаченный полностью в то, что в Амстердаме назвали бы «костюмом». Он свисал с крюка одной рукой, да и все внутренности у него, похоже, были на месте. Другая рука его была оснащена «браунингом» усиленной мощности, моделью 1935 года, — из коего он в меня и выстрелил, падая на пол и совершив четвертую в тот день ошибку. Выстрел снес чуточку тела со стороны моего живота — а в этом месте я прекрасно могу себе позволить такие потери, — после чего тщательно прицелился в низ означенного живота и нажал на спуск еще раз. Ничего не произошло. Пока он глупо таращился на пустой пистолет, я пинком вышиб инструмент у него из длани.

— Это был четырнадцатый, — любезно сообщил я. — Вы не умеете считать? У вас что, нет запасной обоймы?

Он ошеломленно похлопал себя по карману, где та гнездилась. Между тем я подобрал «браунинг» — и треснул им голландца в висок. Он ничего на это не проронил — просто убыл, как всякий, кто праведным трудом заслужил хороший ночной отдых. Я вытащил запасную обойму из его кармана, извлек пустую из пистолета (воспользовавшись носовым платком, чтобы не оставлять отпечатков, несомненно заведших бы куда-нибудь не туда) и сунул ему в карман. Не вполне припоминаю, что случилось за этим, — да и вам это знать вряд ли захотелось бы. Довольно будет сказать, что бесконечный ремень по-прежнему пыхтел и болтал крюками — ну и, в общем, тогда мыслишка мне показалась недурной.

Тем временем с каждой минутой холодало все больше, и я уже трясся, как целая осина, но даже у трусов теплеет на сердце от полной пригоршни «браунинга» усиленной мощности с неизрасходованной обоймой. Я ждал того, что может статься, не жалея ни о чем — ну, кроме совершенно пригодного к носке пиджака. Сквозь дверь до меня донесся неразборчивый глас.

— Э? — отважно прокричал я в ответ.

— Открывайте, мистер Чарли, — закричал Джок. Я открыл. Будь я каким-нибудь эмоциональным малым с Континента, полагаю, я прижал бы его к груди.

— Надо отсюда двигать, мистер Чарли, тут легавые все обсядут секунд через десять.

И мы двинули оттуда рысцой. К моему ужасу, в повороте коридора стояла Иоанна — держа в руке мой «банкирский особый», как девочка, умеющая пользоваться «банкирскими особыми». Она оделила меня одной из тех своих улыбок, от которых тает в коленках, но разум мой сцепления не потерял. От выхода доносилось нечто вроде «шума битвы», как писали в елизаветинских драмах, но гомон перекрывался звуками терпеливого раздражения, издавать которые способны лишь силы полиции. Кто-то уже топотал к нам, и мы нырнули в близлежащее помещение. Свиней в нем не было. А были тюки за тюками свежевыстиранных белых халатов и роб того фасона, что так любят носить работники беконных фабрик.