Долгий путь домой - Луиз Пенни

– У меня пропал муж. Поэтому мы здесь. – Клара обратилась к Гамашу: – Вы не спрашивали у месье Шартрана о Питере, когда были в галерее?

– Галерея была закрыта, – ответил Гамаш. – Я думал, вы уже говорили об этом с месье Шартраном, когда позвонили ему.

– С какой стати? Я думала, вы уже спрашивали у него и он ответил, что не знает Питера.

– Питера? – спросил Шартран, поглядывая то на Клару, то на Гамаша.

– Моего мужа, Питера Морроу.

– Питер Морроу – ваш муж? – удивился Шартран.

– Вы его знали? – спросил Гамаш.

– Bien sûr^[70], – сказал Шартран.

– Его или его работы?

– Его. Питера. Он много часов провел в галерее.

Клара на мгновение потеряла дар речи. А потом вопросы обрушились на ее мозг и создали пробку. Ни один не мог вырваться наружу. Наконец ей все же удалось спросить:

– Когда?

Шартран задумался:

– В апреле, кажется. Может, чуть позднее.

– Он жил у вас? – спросила Клара.

– Non. Снимал домик у дороги.

– Он все еще там? – Она встала, словно собираясь уходить.

Шартран покачал головой:

– Нет. Он уехал. Я несколько месяцев его не видел. К сожалению.

– Куда он поехал? – спросила Клара.

Шартран посмотрел на нее:

– Не знаю.

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил Гамаш.

Шартран задумался.

– Сейчас начало августа. Он уехал до начала лета. Поздней весной, мне помнится.

– Вы уверены, что он уехал? – спросил Жан Ги. – Он сказал вам, что уезжает?

Шартран выглядел как боксер, получивший нокдаун от множества вопросов.

– Прошу прощения, но я не помню.

– Почему вы не помните? – спросила Клара взвинченным голосом.

Шартран явно заволновался и смутился.

– Мне это не показалось важным, – попытался объяснить он. – Нельзя сказать, чтобы мы подружились. Он мог сегодня прийти, а завтра не появиться.

Он перевел взгляд с Клары на Гамаша и обратно.

– Вы поэтому нас пригласили? – спросил Жан Ги. – Потому что Питер рассказывал вам про нее? – Он указал на Клару.

– Я же вам говорю, я не знал, что он ее муж. Я пригласил вас, потому что время позднее, отели переполнены, а вам негде остановиться.

– И потому, что узнали нас, – сказал Гамаш, не давая Шартрану уклониться.

Возможно, Шартран был очень хорошим человеком. Но не до конца честным.

– Верно. Я знаю вас, старший инспектор. Вас все знают, из новостей. И Клару я знал – по статьям в художественных журналах. Я подошел к вам в «Ла Мюз», потому что…

– Да?

– Потому что подумал, что нам найдется о чем поговорить. Только и всего.

Гамаш снова посмотрел на стоящее на отшибе одинокое кресло, в котором утонул Марсель Шартран. И задал себе вопрос: так ли все просто?

Действительно ли этот человек искал всего лишь общества? Людей, с которыми интересно поговорить, которых интересно послушать.

Неужели Марсель Шартран и вправду жаждал только умной беседы? Поменял бы он свои безмолвные шедевры на одного доброго друга?

Шартран повернулся к Кларе:

– Питер никогда не говорил о жене. Здесь он жил жизнью religieux. Монаха. – Шартран ободряюще улыбнулся. – Он захаживал ко мне, но по большей части не ради моего общества, а ради общества моих картин. Он обедал в одной из столовых города. Редко посещал что-нибудь столь изысканное, как «Ла Мюз». Почти ни с кем не говорил. И возвращался в свой домик.

– Чтобы рисовать, – сказала Клара.

– Вероятно.

– Он показывал вам какие-нибудь свои работы? – спросил Гамаш.

Шартран покачал головой:

– И я никогда его не просил. Предложения ко мне поступают достаточно часто, так что самому их делать нет нужды. Ну разве что в редких случаях.

Он обратился к Кларе:

– Вы очень точно сказали сегодня в «Ла Мюз» про Ганьона: он сдирал кожу с земли и рисовал мышцы и вены. Его работы ни в коей мере нельзя назвать уродливыми или мрачными, он изображал на них чудо этой земли. Сердце и душу этой земли. Он писал то, что видят лишь немногие. Его муза, вероятно, была настолько прозорлива, что позволяла ему видеть очень глубоко.

– И кто же она, муза Ганьона?

– О, я не имел в виду человека.

– Тогда что вы имели в виду?

– Природу. Я думаю, что, как и у Тома Томсона, музой Кларенса Ганьона была сама природа. – Шартран снова обратился к Кларе. – То, что Ганьон делал с пейзажами, вы делаете с людьми. Их лица, их кожа, их маска – они для внешнего мира. Но вы пишете также их душу. У вас редкий дар, мадам. Надеюсь, я не смутил вас.

Было очевидно, что Клара смущена.

– Извините, – сказал Шартран. – Обещал себе, что не буду говорить о ваших работах. Вы, вероятно, все время об этом слышите. Простите. К тому же у вас есть более насущные заботы. Чем я могу вам помочь?

– Вы знаете ранние работы Питера? – спросил Гамаш.

– Я знал, что он художник и к тому же успешный. Не помню, чтобы я видел какие-то конкретные его картины.

Голос Шартрана изменился. По-прежнему любезный, он стал несколько отстраненным. Ведь речь шла о бизнесе.

– Вы говорили с ним о его работе? – спросила Клара.

– Нет. Он никогда не интересовался моим мнением, а сам я не проявлял интереса.

Но у них не было ничего в подтверждение сказанного, кроме слов самого Шартрана. А Гамаш уже понял, что Шартран не всегда до конца откровенен.