Дурная кровь - Эуджен Овидиу Чировици

– Конечно уверена. Тогда я видела его в последний раз.

– А что случилось с телом Лауры?

– Не знаю. Мы никогда об этом не говорили. Отец все уладил – это все, что мне известно.

– Все уладил… Не этим ли он занимался всю свою жизнь? Улаживал проблемы и наводил порядок.

Мы вышли из теплицы.

Она плотнее запахнула плащ и спросила:

– И все-таки, мистер Кобб, почему вы сюда приехали?

– Хотел узнать правду. Ту, которую Джош никогда не узнает. Эта правда могла бы его освободить.

– Правда – очень тяжелое слово. Вы знаете, каково это – проснуться от кошмара и увидеть все детали своего сна в реальности? Под конец уже перестаешь понимать разницу между сном и реальной жизнью.

– Я понимаю, о чем вы говорите.

– Нет, это вам так только кажется. Я даже не уверена, действительно ли помню события той ночи, или мои воспоминания – это обрывки ночных кошмаров.

Легкий ветер растрепал ее волосы. Я подумал о Лукасе Дюшане, который сидел в своем кресле-каталке у камина. Они навсегда остались с ней в этом доме, как два доисторических насекомых в куске янтаря.

Когда мы подошли к парадной лестнице, она сделала глубокий вдох и кивнула в сторону дома:

– Это место не было моим убежищем. Мне пришлось запереться и выбросить ключи. Всю свою жизнь я прожила как призрак. Вернувшись из Швейцарии, я три года не выходила из своей комнаты. Можете представить, каково это? Мать меня поедом ела за то, что я сделала, и так никогда меня и не простила… Можете быть уверены, я понесла свою долю наказания. Но я рада, что у меня есть возможность ухаживать за отцом. Было бы несправедливо, если бы такой человек закончил свою жизнь в доме престарелых, в окружении чужих людей.

– А вам когда-нибудь хотелось узнать о нем правду?

– Я всегда знала правду о нем, мистер Кобб. И что теперь будет?

– Ничего. Я полагаю, все получили свое.

– Вы пойдете в полицию?

– Я не работаю на полицию.

– Значит, все здесь и закончится?

– Нет, я так не думаю. Такое никогда не заканчивается. Но я исполнил свое обещание.

Не знаю, как долго мы проговорили. Потом я зашел в дом за курткой с портфелем и попрощался с Симоной. Когда я уходил, она неподвижно стояла на пороге. При слабом солнечном свете она напоминала сломанную игрушку.

Особняк Дюшанов стоял в такой глуши, что я целых двадцать минут шел по мощеной дороге, прежде чем увидел наконец автозаправку и уже оттуда вызвал такси. Небо потемнело, начался дождь. Я ощущал груз этой истории, как мельничный жернов на собственной шее.

Мне вспомнилась сука, которая выбирала – какого из своих щенков вынести из огня. Я представил, как Лукас Дюшан, тогда еще сильный мужчина, слушает, что говорит ему его драгоценная дочь. Как он принимает решение сделать то, что должен, потому что главное для него – спасти свою любимицу.

Мы все когда-то делаем выбор, а потом всю жизнь пожинаем его плоды. Джош решил бежать, чтобы выжить: он был слишком молод для понимания, что жизнь и выживание – не одно и то же. И нет таких стен и замков на дверях, которые могут спасти тебя от собственной памяти.

Я тоже не мог забыть момент, когда незнакомый голос в телефонной трубке сказал мне:

– Доктор Кобб? Доброе утро, сэр, простите за беспокойство, это касается одной вашей бывшей пациентки…

Я тогда сразу понял, о ком идет речь и что новость, которую мне сообщат в ближайшие несколько секунд, навсегда разобьет мне сердце.

Говорят, время лечит. Это не так. Когда с тобой случается что-то по-настоящему плохое, время просто разделяется на два разных потока. В одном ты продолжаешь жить, – по крайней мере, внешне это выглядит именно так. А в другом есть только этот конкретный момент, и он обрушивается на тебя снова и снова.