Просто Маса - Борис Акунин

Только что было очень шумно, а теперь стало совсем тихо. Всё интересное происшествие не заняло и полминуты. На перевернувшемся экипаже еще вовсю крутились колеса.

На мосту осталось четыре тела. Застреленный в кимоно лежал скрючившись. Заколотый рикша навзничь. Человек в кепке ничком. Эти трое были неподвижны. Шевелился только Семёнов. Приподнялся на локте, помотал здоровенной, коротко стриженной башкой.

Выбора у Масы теперь не осталось — только предстать спасителем.

Он выбежал на мост, наклонился над атаманом. Лицо у белого вождя было широкое, скуластое, с торчащими в стороны усищами. Маленькие глазки глядели мутно.

— Ты... кто? Что это... тут? — спросил его превосходительство, с трудом ворочая языком. Поглядел вокруг. Сощурился. — Плывет всё... Это ты их положил?

Полупустой шприц валялся на земле. Всю дозу генералу вколоть не успели, а половины оказалось недостаточно, чтобы отключить здоровенного детину.

— Эти люди переубивали друг друга, — сказал Маса по-русски, потому что благородный человек не станет присваивать чужие заслуги.

Атаман потер лоб. Сказал сам себе:

— Черт. Я, кажется, стал понимать по-ихнему. Или мерещится... Дрянь какую-то всадили... Морфий что ли? Эй, японец. Помоги встать...

От усадьбы с топотом бежали люди. Кричали:

— Григорьмихалыч! Атаман!

— Не тронь его! Убью! — заорал передний — кривоносый, с золотой серьгой в ухе. Наставил на Масу «маузер».

Слава богу, генерал Семёнов что-то соображал. И с каждой секундой все лучше. Только ноги его не держали. Если б не Маса, упал бы.

— Отставить! — приказал атаман. — Это хороший японец. Он меня спас... Уберите пушки, чай не дома. Сейчас полиция явится. Увидят «маузеры» — беда.

Казаки обступили своего предводителя со всех сторон. Маса с девятнадцатого года не видел столько чубатых мужчин свирепой наружности. К генералу они обращались по имени-отчеству и на «ты» — это было необычно.

Все вопили, перебивали друг друга.

— Григорьмихалыч, ты целый? Дай пощупаю! А кто эти-то? Не русские, японцы! Кем подосланные? Краснюками или говнюками?

Маса догадался, что ко второй категории у семёновцев относились собратья по белому лагерю, враждебные их атаману.

— После разберемся. Ходу, казаки, ходу отсюда! —  оборвал галдеж генерал. — Мертвяков в воду, и домой. Живо!

А чего тут разбираться, подумал Маса. Всё и так понятно. На Семёнова напали агенты ГПУ. На агентов напали якудза — по мечам ясно. Почти наверняка из «Хиномару-гуми». Потому что здесь их территория, и потому что Сандаймэ Тадаки давно связан с Бабой. Вот почему на вопрос о негласном наблюдении майор ответил с некоторой уклончивостью: люди из Тонко этим-де не занимаются, начальство запретило. Однако оставить русского сёгуна без охраны Бабе не велел его потолочный покровитель. Должно быть, майор попросил Сандаймэ приставить к атаману сопровождающих. Вот почему Семёнов преспокойно разъезжает в одиночестве. Знает, что его охраняет якудза.

За перила полетело одно тело, потом второе, но человек в кепке, когда его подняли за руки и за ноги, застонал.

— Григорьмихалыч, с этим чего? Он живой. Топить или как?

— Я тебе утоплю, дурень! В дом несите. Допросим. Живее, живее!

— Давай мы и тебя понесем. Ишь, как тя качает-то.

Атаман отмахнулся.

— Сам дойду. Вот он мне поможет. — Обнял Масу за плечо. — Я тебе, мил человек, еще спасибо не сказал. Айда с нами! Буду тебе свое казацкое аригато говорить. Понял? Вакару?

— Вакару, вакару, — терпеливо сказал Маса, с трудом обхватывая большого человека за его трудно обхватываемое туловище.

Что ж, знакомство с владельцем золотых ящиков начиналось удачно.

* * *

Внутри бывшая самурайская усадьба выглядела так же запущенно, как снаружи. Луна освещала большой одноэтажный дом с потемневшими стенами, заросший травою двор, какие-то сараи. Заинтересовала Масу только чахлая ольха, лепившаяся к самой дальней части стены. На нее в случае чего можно будет вскарабкаться и спрыгнуть на ту сторону.

Чувствовать себя вором, даже благородным, было странно, но — признаемся самому себе — интересно. Очень бодрило. Будто тебе снова восемнадцать, ты отчаянный якудза и не знаешь, что случится завтра. Наверное, именно такое ощущение описывает великий Тотомото-но Хиросукэ в своем знаменитом стихотворении: