Я, Мона Лиза - Джинн Калогридис

Я немедля ответила Джулиано. Столь велика была моя надежда, что я даже не вспомнила, как бранил отец всех Медичи, как грозился выдать меня за благочестивого христианина. Я думала только об обещании Джулиано найти способ договориться с отцом. В конце концов, ведь он сын Великолепного, искушен в дипломатии и искусстве находить компромиссы. Я не сомневалась, что ему по силам добиться невозможного. А поскольку сама я совершенно не владела дипломатией — особенно если дело касалось отца, — мне пришлось прикусить язык и ни словом не обмолвиться о намерении Джулиано.

Наступил Великий пост. В первую пятницу весны Савонарола взошел на кафедру и сообщил о том, что «новый Кир» готовится пересечь Альпы, имея в виду не древнеперсидского царя, а, по всей вероятности, Карла, который будет вынужден штурмовать горы, совершая южный поход в Италию.

Если раньше прихожане взирали на фра Джироламо с благоговением, то теперь он стал для них полубогом, ведь именно он, по их мнению, еще два года тому назад предсказал «неприятности с Францией».

— Его ведет сам Господь, — заявил Савонарола, говоря о Карле. — Перед ним падут крепости, и ни одна армия не сможет оказать ему сопротивление. А тот, кто правит сейчас Флоренцией, поведет себя как пьяница — будет делать все наоборот. — Лягнув Пьеро, проповедник нацелился на Папу Борджиа: — Из-за тебя, о церковь, поднялась эта буря!

И он снова заговорил о ковчеге, где от потопа укроются только праведники, закончив проповедь ставшим уже привычным криком: «Cito!»

В это время король Карл перевел свой двор из Парижа на юг, в Лион, — в неудобной близости от Тосканы. Флорентийцев, всех до одного, охватила тревога, и те, кто ранее посмеивался над фра Джироламо, теперь начали прислушиваться к его словам.

За несколько недель до Пасхи серым, облачным утром мы с Дзалуммой вернулись с рынка раньше обычного. Накануне отец заявил, что на весь пост отказывается не только от мяса, но и от рыбы, а так как мы были обязаны присоединиться к нему в этом его благочестии, мне не пришлось заезжать ни к мяснику, ни к торговцу рыбой.

Когда наш экипаж завернул на задний двор, я увидела там еще одну карету, с гербом Медичи на дверце. Видимо, она простояла здесь недолго — красивые белые кони все еще тяжело дышали после поездки через реку. Возница, не покинувший своего поста, поприветствовал нас дружелюбной улыбкой.

— Господь нас помилуй! — произнесла Дзалумма. Я вышла из кареты и отдала распоряжения кучеру отнести покупки на кухню. Во мне сразу вспыхнул гнев на отца; было очевидно, что он назначил встречу с моим поклонником как раз на тот час, когда меня не будет дома. В то же самое время я была удивлена, что он вообще согласился поговорить с Джулиано. Во мне вновь затеплилась надежда, что мой нареченный способен убедить не только своего брата, но и моего отца.

Мой гнев перерос в ужас, когда я обратила внимание на собственный вид. Чтобы успокоить отца, я в последнее время ходила в очень простых темных платьях и даже начала по старинной традиции носить топазы, камень, который, по преданию, охлаждает пламя эроса и помогает девам сохранять чистоту. В тот день я выбрала закрытое платье из темно-коричневой шерсти, к которому очень подходило топазовое ожерелье — в нем я смотрелась как самая преданная «плакса». Вуаль из черного газа не смогла защитить волосы от сырости, и теперь из-под нее во все стороны выглядывали непослушные завитки.

Я схватила Дзалумму за руку.

— Ты должна найти способ подслушать их разговор! Ступай!

Подгонять ее не пришлось, она сразу пустилась чуть ли не бегом, а я пошла к дому медленно, стараясь соблюсти приличия.

Дверь в большой зал была открыта настежь — еще одно доказательство, что никто не ожидал моего появления.