Криптограф - Тобиас Хилл

— Суви. — Женщина протягивает руку.

— Анна, — говорит она, пожимая руку, хотя нет нужды представляться. Анна видит, что Суви тоже это понимает. В доме тихо, безлюдно: нет Аннели, или ее сына, или отца. А может, та, к кому пришла Анна, уже исчезла.

Неловкое молчание. Анна ищет, что бы сказать.

— У вас прекрасный дом.

— Спасибо, — машинально отвечает Суви, будто едва ли расслышала. — Моя дочь согласилась поговорить с вами, и вы должны делать то, что должны. Но я хочу, чтоб вы знали — она нездорова. Ей вредно о нем говорить. Прошу вас, постарайтесь побыстрее.

— Конечно, — сказала она, — я недолго, конечно.

— Пожалуйста, — и Суви ведет Анну через дом в сад, где ждет Аннели.

Они сидят рядом на газоне бермудской травы. Птицы на деревьях, крохотные и назойливые, голоса пронзительные, удивленные. Мать Аннели приносит чай со льдом и неохотно их оставляет. Никто не говорит ни слова. Вертолет рокочет над головой, и Аннели вздрагивает, глядит вверх, отворачивается.

На первый взгляд она выглядит хорошо — лицо и руки загорели, волосы выцвели на солнце, побелели. Она немного поправилась, и новые линии больше к лицу ей, чем прежняя модельная худоба. Но, несмотря на вес, она будто усохла, ушла в себя. Глаза потемнели, руки на коленях не желают лежать спокойно. Она держит стакан, когда летит вертолет, и ледяной чай проливается на сарафан.

— Ч-черт!

— Вот. — Анна ищет платок в сумке, но Аннели отмахивается.

— Ничего! Сама справлюсь. — Достает носовой платок из рукава. Анна садится обратно, Аннели плюет на платок, энергично трет пятно. Это, похоже, успокаивает ее, губы разглаживаются.

— Все время эти вертолеты. Садятся и взлетают с нефтяных вышек, постоянно. Мой отец там работал. Я их ненавидела за то, что они увозили его.

— Теперь, наверное, еще хуже.

— Ну да. Все время думаю, что они явились за мной.

— Никто за вами не является.

— Являются. — Она холодно подняла брови. — Вы же заявились.

— Я не за вами.

Аннели заканчивает с пятном. Бросает платок на газон и впервые смотрит на Анну. Взгляд неподвижен, будто, раз взглянув, она не может оторвать глаз.

— Вы здесь давно?

— Недавно, нет.

— И как вам остров? — вежливо, будто она хозяйка, а Анна — гость.

— Очень красивый.

— Вы, правда, так думаете? А мне всегда казалось, что здесь, как на дне моря. Не понимаю, зачем родители сюда приехали. Финляндия замечательная. Вам бы приехать в сезон ураганов. Раньше люди привязывали себя к деревьям. Иначе бы сдувало.

Она умолкает, отвлекается, глядит через сад на пустырь за ним. В конце Одюбон-стрит вертится флюгер.

— Мне жаль, что вы зря приехали. Может, я смогу отдать вам дом, — говорит она. — Эрит-Рич. Я могу, если хотите.

— Я здесь не за этим, — мягко сказала Анна.

— Ох… Вас это, наверное, потрясло. Все это.

— Да, потрясло.

— Значит, вы понимаете, что я чувствую. У меня был шок. Сильнее, чем у всех. Были вещи, о которых я знала. Ну, развод, очевидно. Но не много, правда. — Ее руки пианистки мельтешат, будто прячут что-то. — Не очень много. Вы, наверное, думаете, я совсем глупая.

— Нет.

— А я так думаю.

— Вы однажды сказали, что он хорошо хранит секреты.

— Недостаточно хорошо, — отвечает Аннели. И затем, словно только что вспомнила ее имя: — Анна.

— Что?

— Вы были добры со мной, тогда, на зимнем балу. Что вы о нас подумали в первый раз, когда приехали в Эрит-Рич?

Она помнит. Детская болтовня, доверчивая, непосредственная, шифрованная, как сам Джон. Мистер Фишбургер. Мошкара под деревьями. Что-то садится ей на щеку, она его смахивает.

— Вы думали, что мы странные?

— Я думала, вы прекрасные, — честно говорит она, и Аннели улыбается.

— Ну, по крайней мере, вы в это верили. — Обе замолкают. Неловкости нет, пару секунд молчание, почти дружеское. За домом гудит ревун, ровный гул эхом растекается по плоской земле.

Анна заглядывает в сумку, извлекает фотографию. Джон вполоборота, свет над деревьями. Протягивает фотографию, и Аннели смеется.

— Ой, какая древность! Вы проделали такой длинный путь, чтобы ее мне показать?

— Где это? Когда это было снято? — Аннели опять смеется.

— Я была пьяна, здорово пьяна, но было хорошо. Отличное время. У нас были прекрасные дни.

— Где вы были?

— Ох, какая разница? Уберите ее, можете? — Анна неохотно убирает фотографию.

— Я просто думала, может, это место, где он…

— Прошу вас. — Глухо. Глаза блестят, Аннели опускает веки.

— Я не хочу смотреть на него. Не хочу о нем слышать, не хочу говорить о нем. Вы понимаете?

— Конечно. — Собирается добавить еще что-нибудь, вернуть разговор в прежнюю колею. — Как Натан?

Она называет имя и сразу жалеет. В глазах Аннели вспыхивает злобная искра, почти занимается пламя. Рот приоткрыт, оскал. Затем гнев проходит. Голос опять скучнеет:

— Как вы смеете.

— Простите.

— Не надо. Не ваше дело сожалеть. Вообще все это — не ваше дело. Но вы ведь здесь по делу, да?

Она не отвечает. На этот вопрос у нее вряд ли есть ответ.

— Я не знаю, зачем я здесь, — наконец говорит она и видит, что Аннели больше не слушает.

Вновь смотрит сквозь Анну, будто на экран, картинку на экране.

— Он был очень организованный мужчина. Методичный. Вы наверняка заметили. Я думаю, когда мы поженились, он надеялся, что я изменюсь. Как будто всегда ждал, что ко мне это пристанет. Вот так римляне влияли на англичан. Ну, прямые дороги. Только не вышло.

Она говорит тише и быстрее. Лихорадочно, думает Анна. Птицы над головой все кричат и кричат. За частоколом — акры низких дюн и водорослей. За ними белые параллели барашков, море.

— Вы, наверное, думаете, что я вышла за него из-за денег. Все так думали! И в каком-то смысле так и было. Он был такой умный, красивый, щедрый. Вы видели его тогдашние фотографии? Конечно, вы даже одну с собой привезли. В нем было больше жизни, чем во всех, кого я только знала. Ему никто не мог сказать нет. Он говорил, что изменит мир, и все верили. И что бы он ни говорил, все становилось правдой. А деньги на него просто свалились. Он их всегда раздавал. Но вы не представляете, как это было захватывающе!.. Изменился он уже потом. После СофтГолд ничего не осталось — только сомневаться, наверное. Его не радовал успех. Он никогда мне этого не говорил, самой пришлось догадываться. Он это скрывал. И однажды утром я посмотрела на него и… Я его не узнала. Как будто он стал другим человеком. Между нами появились секреты. Они нас разлучили. Мы разошлись за много лет до развода. Вы любили его?