Я тебя найду - Харлан Кобен

– Потому что внимательно слушаю.

– Не умеешь слушать и есть? – Он по-прежнему жует. – Понимаю. Тебе нужны подробности, но ты и так уже наверняка видишь всю картину. Моего Майки признали виновным, что не так уж и важно, ведь я договорился с другим судьей, моим другом, чтобы тот отменил приговор. Я сказал Майки сидеть тихо в общей камере и просто выждать пару недель, но характер ему не позволил. Мой Майки был милым мальчиком, только очень вспыльчивым. Мнил себя крутым только потому, что его отец считался авторитетом. Он нарвался во дворе на драку с двумя большими парнями из банды Дорчестера. Один из них держал Майки за руки, а другой ударил моего сына ножом прямо в сердце. Но ты это и так знаешь, верно?

– Да… В смысле, я об этом слышал.

Ники Фишер подносит ко рту очередной кусок, однако не кусает из-за нахлынувших воспоминаний. Он опускает заблестевшие глаза, и в его голосе я слышу гнев, ярость и тоску.

– Поверь, ты не пожелаешь знать, что стало с теми парнями. Скажу лишь, что им долго пришлось умолять…

Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:

– Вы причиняли боль моему сыну?

– Нет! Я ведь уже говорил, я не такой. И первое время я даже не винил твоего отца, но, знаешь, когда живешь с этим годы… Однажды я прочел в газетах о том, что ты убил своего сына.

– Я не…

– Тише, Дэвид, просто послушай. Ох, до чего торопливая пошла молодежь! Тебе нужно узнать больше или нет?

Я признаюсь, что мне действительно нужно.

– Итак, твой отец не гнушался прогибать закон, когда мог извлечь из этого выгоду. Ровно так он поступил с Майки. Мы ведь с тобой знаем, что многие копы ведут себя нехорошо. Например, подбрасывают пакетики с наркотой в чужую машину или кладут оружие рядом с безоружным, пытаясь скрыть собственную шальную пулю… Ну, да что я объясняю. Ну а после того, как твоего сына… Как его звали?

– Мэттью, – сообщаю я и сглатываю.

– Точно, прошу прощения. Так вот, после того как твоего сына Мэттью убили, один коп обнаружил ту самую бейсбольную биту в твоем подвале.

– Ее нашли вовсе не в подвале, – морщусь я.

– Нет-нет, именно там.

Но я качаю головой.

– Ты спрятал ее там, сунул в вентиляционное отверстие или в трубу, да мало ли мест.

Даже продолжая все отрицать, я, кажется, понимаю, куда он клонит. Или я понял это, уже когда мы сели за столик?

– Так на чем я остановился? Ах да, верно, бейсбольная бита. Ее нашел в подвале новичок из полиции, кажется, его звали Роджерс. Почему я помню его имя, сам не знаю… И значит, этот Роджерс мечтал подлизаться к твоему старику. «Мы – тонкая голубая линия» и так далее. Он рассказал о бите твоему отцу, а уж тот-то знал, что раз бита нашлась, то недолго тебе, сынок, разгуливать на свободе. Да ты, считай, покойник с того момента, как об улике прознает окружной прокурор. Но твоего старика это не устраивало, он жаждал защитить своего мальчика! Однако не мог же он уничтожить улику: последствия не заставили бы себя ждать. – Ники Фишер улыбается, я вижу на его нижней губе томатный соус. – Ты уже и сам догадываешься, что решил сделать твой отец, не правда ли? Ну же, Дэвид. Скажи, что догадываешься.

– Вы думаете, это он зарыл бейсбольную биту в лесу?

– Нет, не просто думаю. Я это знаю.

С ним бессмысленно спорить.

– Весьма умный ход. Ведь если бы убийцей был ты, бейсбольная бита нашлась бы в тайнике посреди подвала, в вентиляции например. Но если убийца – кто-то другой, то чего удивительного, что тот сбежал, а заодно бросил или закопал биту где-то поблизости.

– Все было не так, – качаю я головой.

– Все было в точности так. Ты, Дэвид, убил своего сына, после чего спрятал оружие, решив избавиться от него при первой возможности. – Ники Фишер наклоняется через стол и снова улыбается маленькими острыми зубами. – Все отцы и дети ведут себя одинаково. Я бы сделал все, чтобы Майки не угодил за решетку, даже зная, что тот виновен. Точно так же решил и твой отец.

Я могу сколько угодно качать головой, однако от его слов веет правдой. Мой родной отец, человек, которого я люблю больше всех на свете, действительно считал меня убийцей внука… Эта мысль пронзает сердце.

– У окружного прокурора возникла проблема, – продолжает Ники Фишер. – В ночь убийства шел дождь, и размыло весь лес, повсюду была одна грязь. А когда криминалисты осмотрели всю твою одежду и обувь, то не обнаружили ни пятнышка. Ни следа слякоти. Выходит, когда твой старик решил перенести улику с тем, чтобы ее нашли в лесу, он спас тебя от тюрьмы, а это не устраивало уже меня. Понимаешь, о чем я?

Я киваю: теперь все и впрямь яснее некуда.

– Значит, вы заставили Хильду Уинслоу подтвердить, что это именно я закапывал биту.

– В точку!

– Вы все подстроили.

– Да.

– Вы хотели таким образом отомстить за Майки?

Ники Фишер тыкает в меня пальцем:

– Если ты еще раз произнесешь имя моего мальчика, я вырву твой язык и съем его вместе с этой пиццей.

Я затыкаюсь.

– И ради всего святого, ты слышал хоть одно сказанное мною слово?! – рявкает он, ударяя кулаками по столу; его телохранители переглядываются между собой, но ничего не предпринимают. – Мною двигала не жажда мести, а стремление поступить правильно!

– Я не понимаю…

– Я сделал это, – цедит он, и теперь я слышу в его голосе неподдельную угрозу, – потому что ты убил собственного сына, больной, никчемный сукин ты сын.

Поверить не могу…

– Твой старик и я, мы оба это знали. О, может, ты и сделал это в беспамятстве или в невменяемом состоянии – я не знаю, но мне насрать. Окружной прокурор чуть не взял тебя за жопу, и тогда твой отец, заслуженный офицер, который подделал улики против моего сына, придумал, как избавить тебя от подозрений. Видал когда-нибудь статуэтку Госпожи Справедливости? Когда твой отец положил палец на одну чашу весов, я положил свой палец на другую. Теперь дошло?

У меня нет слов.

– Правосудие свершилось. Ты сел в тюрьму и мотал положенный срок – во имя вселенского баланса, мать его! Но теперь