Бриллиант в мешке - Юлия Винер

Потому что Татьяна кончила стряпать и боюсь, что опять убежит.

Я теперь даже расписания ее не знаю, в ночную ли она, или после обеда, или когда. Но наверняка не задержится, побежит либо на работу, либо к Алексею, либо на религиозные курсы, либо вообще к этому своему…

А мне поговорить с ней необходимо, важнее всяких камней, чтоб они провалились. Во-первых, ее поведение опять изменилось в худшую сторону, то она приходит, то не приходит, то опаздывает, так нельзя. Надо это ей объяснить. А главное, пробить это глупое упрямство, и чтобы принесла таблеток. Не пойму, чего она так уперлась.

Честность, что ли, вдруг одолела, социалистическую собственность бережет?

Так и есть, идет ко мне в спальню, и уже сумка в руках. Та самая красно-зеленая авоська, а в ней пластиковые коробки. Это она мне стряпала, а заодно, наверно, и Алексею что-то уделила. Или этому своему…

– Миша, – говорит, – обед на плите. Все горячее, можешь сейчас поесть. А хочешь, подожди Ирис, она и подаст, и посуду помоет, и что еще тебе надо.

– Таня, – говорю – присядь на минутку.

– Мне пора, Миша.

– Посиди со мной немного. Я тебя практически не вижу.

Усмехнулась легонько своей новой усмешкой:

– Не видишь? А ты разве смотришь?

– Ну, что за шутки… – говорю.

И вдруг глянул на нее как следует.

Это моя Татьяна? Что с ней такое? Похудела, обтянулась вся, потемнела лицом, и от уголков носа вниз прорезались линии. Да у Татьяны отродясь морщин не было! Она всегда была налитая, гладкая такая и белая, всегда огорчалась в связи с полнотой. Стеснялась передо мной, а на самом деле была вовсе не полная, а плотная, налитая. И плечи всегда были широкие и круглые, а сейчас заострились, стоит, пригорбилась, как сиротка.

И так мне ее что-то жалко стало! Чего, казалось бы, мне ее жалеть – это уже не моя женщина, добилась, чего хотела, сошлась на склоне лет с добрым человеком, а меня, инвалида недоброго, бросила. Даже сейчас, травмированного, то и дело бросает на чужих людей… А вот жалко – не могу сказать как. Просто сообразил вдруг, сколько на ней всего. Кроме работы, каждый день и ко мне, и к младенчику, и к этому, и еще курсы идиотские через день… Правда, сама так хотела, сама и виновата. И все равно жалко до невозможности.

– Танюша, – говорю, – да ты чего? Ты посиди, передохни немного! Зачем ты еду тащишь, что они, без тебя не прокормятся?

И начинаю вылезать из постели. Она сумку положила, стала мне помогать и спрашивает:

– Ты куда?

– Я к тебе, – говорю, и вместо чтобы встать, потянул ее к себе, посадил рядом и держу обеими руками. И она, удивительное дело, даже не вырывается. – Ну, чего такая? Куда летишь? Смотри, даже не причесалась как следует.

– Ах, да что прическа… что прическа… – И губы дрожат.

– Ну что ж ты так убиваешься, – говорю и собираюсь напомнить, что сама себе так устроила.

А она мне:

– А ты разве не убиваешься?

– Я? – И даже растерялся немного.

Неужели это она мне лазейку дает? Проверяет мои чувства, чтоб вернуться? Скорей использовать!

– Не знаю, как назвать, Танечка, но мне без тебя очень скучно.

– А… скучно…

– Да без тебя же, Танечка, без тебя мне скучно! – Не знаю, что и сказать убедительно. Какие-то слова особенные надо, а я их не знаю. – Просто плохо мне без тебя!

Она высвободилась из моих рук, но с кровати не встала, повернулась ко мне лицом. И говорит, словно не слышала моих слов, а брови опять свела домиком, тоже недавняя манера:

– Ты лучше скажи, что с дочерью делать! – И слезы прямо потекли по этим новым дорожкам от носа.

– Вон ты о чем! – Я в этой связи и сам очень переживаю, но стало немного досадно, я-то подумал, что она из-за меня в расстройстве. – Да что ж тут делать, ничего мы с тобой не сделаем, ты свою дочку знаешь. По крайней мере, парень вроде ничего.

– Да парень замечательный, но ведь араб! Миша, араб! Какая ей с ним будет жизнь?

– Здесь не будет, а в Лондон уедут, и будет.

– В Лондон… – И плачет еще пуще.

– Ну, ведь не на Марс! Пусть поживут, молодые за границей всегда как-то устраиваются, а там, глядишь, надоест, и вернется.

– Какое вернется, Миша, она же условие поставила, чтобы всем ехать. И Алексей загорелся…

– Как ты сама понимаешь, я никуда не поеду.

– А я, думаешь, могу ехать? И я не поеду, а она говорит, что без нас не двинется и разобьем ей жизнь, до конца дней будет нас винить…

– Если любит своего араба, так и без нас поедет, а не поедет, и еще лучше. Значит, не так уж и любит, и ничего мы ей не разобьем.

– Ох, любит, Миша, любит до смерти.

– До смерти… какие ты слова говоришь. Это уж даже и слишком.

– А вот бывает, Миша, так любят…

– Бывает, да? Как ты меня любила?

Молчит и не смотрит. Чувствую, что порчу дело, но удержаться не могу.

– Видно, не до смерти любила, – говорю, – а только до определенного момента!

– Оставь, Миша, зачем…

– Затем, что вернись. Пора.

Встала, взяла авоську.

– Нет, правда, а? Или ты думаешь, я тебя теперь за это буду пилить? Совсем не буду, честное слово!

– Нет, теперь не будешь.