По счетам - Андрей Константинов

– Всё, Юрочка, Ольгу я устроила. А теперь займемся тобой.

– Людмила! Что там, черт возьми, происходит?! Кто пришел?! – донесся из кухни раздраженный голос дяди Жени.

Оказывается, глава семьи в этот час тоже находился в квартире.

– Женя, ну что ты кричишь? В конце концов, мог бы сам выйти и посмотреть! Ох, Юра, горюшко ты мое, руки-то совсем отморозил! Идем скорей к буржуйке отогреваться.

– Теть Люся! Вы меня, наверное, не так поняли? Бабушка, она… она хотела, чтобы мы с Ольгой остались. У вас пожить. Я ведь теперь в железнодорожных мастерских работаю. А Ольга одна боится в квартире долго быть.

– Я все прекрасно поняла. Разумеется, вы останетесь у нас.

– Что такое?! – из кухни выкатился возмущенный Самарин и сурово выпучился на супругу. – А поставить меня в известность уже необязательно?

Из рассказа бабушки Юрий знал, что Самарина не взяли на фронт якобы по причине целого букета заболеваний. Однако сейчас, сугубо визуально, дядя Женя выглядел много лучше супруги.

– Здравствуйте, – выдавил этикетное Юрка, но Самарин не обратил на парня ни малейшего внимания, продолжив негодующе сверлить глазами жену.

– Людмила, я требую объяснений! Что значит «останетесь у нас»? У нас тут что – ночлежка, приют? А кормить этих сиротинушек тоже мне прикажешь?

– Кормить нас не нужно. У нас свои карточки имеются. И еще вот… – не слушающимися пальцами Юрий развязал вещмешок и достал банку тушенки. – Это на всех.

Вот теперь Самарин удостоил гостя своим вниманием, и Юрка взялся обосновывать обоюдовыгодный интерес:

– И дрова у нас свои. Нам в мастерских каждый день, после смены, по две дощечки выдают. От вагонов разбомбленных. И дома, на Рубинштейна, еще полно книг осталось. Толстых.

– Никаких на всех! Юрий, спрячь сейчас же банку! – приказала тетя Люся и укоризненно посмотрела на мужа. – Женя, как тебе не стыдно?

– Интересно, и за что мне должно быть сейчас стыдно? А впрочем… – Самарин театрально развел руками. – Поступай как знаешь. Вплоть до того, что можешь пойти на улицу и привести сюда еще десяток человек. Ты же у нас альтруистка.

– ПРЕ-КРА-ТИ немедленно! Слышишь?

– А что? Неплохо быть такой вот «туристкой», – по давно заведенной привычке дядя Женя не мог допустить, чтобы последнее слово оставалось не за ним. – Особенно когда зарабатываешь не сама.

Произнеся эту тираду, Самарин возмущенно прошествовал обратно на кухню – и в прихожей повисла тишина. Людмиле было стыдно за супруга, а Юрию – за то, что они создали Самариным дополнительные проблемы. Кабы не Олька, после такого выступления дяди Жени он ни за что бы не остался в этой квартире. Вернулся бы как-то домой, плевать, что нечеловечески замерз и устал. Но вот сестра…

– Ты, Юра, не обращай внимания. И, пожалуйста, не сердись на него. Это он не со зла. Просто… просто у дяди Жени в последнее время нервы сдают. Он очень переживает: и за нас с Лёлечкой, и за то, что с эвакуацией никак не складывается.

С этими словами Самарина ласково приобняла парня за плечи:

– Идем. У меня как раз и кипяточек поспел.

Делать нечего – Юрка покорно поплелся за тетей Люсей.

* * *

Барон сидел на скамеечке в саду, смолил одну за другой и покачивал ногой в такт невеселым мыслям. Минуты текли, а решения не было. Не складывалось. Самарин никак не выходил из головы, сидел в душе болезненной свербящей занозой.

С одной стороны, казалось бы, да и наплевать. Шут с ним. Но с другой – такое ощущение, что если эту занозу не удалить, то его персональная, Юрки Барона, совесть так никогда до конца и не очистится. Не факт, что на Страшном суде сие зачтется. Но, если уж и кидать понты, то разве что перед самим собой. А все остальные варианты суть есть позерство и грубая дешевка.

Ленинград, февраль 1942 года

Дверь открыл Самарин и посмотрел на Юрку так, что парень сразу понял – случилось что-то страшное. В подтверждение мелькнувшей догадки из дальней комнаты донеслись приглушенные рыдания тети Люси.

– ЧТО?!

– Лёлечка померла, – прохрипел Самарин.

– Как? Когда?

– Как ты ушел на работу, девок будить стали. Твоя проснулась, а нашу… вишь, не добудились. – На физиономии дяди Жени обозначилась гримаса досады. – Ч-черт! Черт! Один день! Всего один только день!!!

– Какой день?

– А такой! – Самарин достал из внешнего кармана телогрейки какую-то бумажку и затряс ею перед самым носом парня. – ВОТ! Только вчера получил-таки! Да куда там получил? Зубами выгрыз!!! А уж сколько я им за ради этой бумажки мануфактурного товару перетаскал?! У-у-у!!!

– Что это?

– Разрешение на выезд. Пропуск на троих, – дядя Женя развернул бумагу и с плохо скрываемым сарказмом зачел: – Явка на пункт эвакуации к 9:00. Взрослых – двое, несовершеннолетних – одно лицо.

Только теперь Юрка заметил, что в коридоре появились узлы и чемоданы. Еще утром их здесь не было. «Значит, все равно уезжают», – кольнуло в мозгу завистливое.

– А Ольга где?

– Там. В детской.

– Она… знает? Про Лёлю?

– Нет. Люська наплела ей что-то про… – Самарин презрительно скривил губы. – Про спящую красавицу. Которую лучше пока не будить, а то сказка испортится. Тьфу! Сказочница, блин!

– А Лёлю… ее… уже?..

– Днем дежурная труповозка квартал объезжала. На Пискаревку свезли.

– Можно, я к тете Люсе зайду?

– Да иди ты куда хочешь, – отмахнулся дядя Женя и, грузно протопав на кухню, загремел створками шкафчиков…

* * *

Юрка и тетя Люся вышли из комнаты в прихожую в тот момент, когда Самарин затягивал ремнями последний чемодан.

– Люсенька! Ну как ты?

– Что?

Жена посмотрела на него отрешенно, непонимающе.

– Я говорю: отошла немного?

– Да… Нет… Не знаю… – Самарина мучительно потерла виски, собираясь с мыслями. – Завтра Оля поедет с нами.

– А-а-а… Э-э-э-э… В каком смысле «поедет»?

– Поедет с нами как наша… Вместо нашей…

Ее голос предательски задрожал, ибо язык решительно отказывался докончить страшную фразу.

– Можно, дядя Женя?! – умоляюще вскинулся Юрка. – Лёльку… ее уже не вернуть. А у вас… пропуск пропадает.

– Та-ак! Интересно, и чья это была, с позволения сказать, идея?

– Моя, – коротко ответила жена.

– Очень сомневаюсь… Что, пацан, решил воспользоваться ситуацией? На чужих костях счастье построить?

– Женя!

– Я уже 37 лет как Женя! – огрызнулся Самарин. – Я всё понимаю, Люся: у тебя беда, несчастье…