Искатель, 2004 №3 - Станислав Васильевич Родионов

— Когда открываю окно, бабочки в комнату летят.

Большой стол — как свалка в клумбе. Все, лежавшее на нем, казалось взлохмаченным и вздыбленным. Пачка чистой бумаги, еловые шишки, портрет Цветаевой, фломастеры, чашка с недопитым кофе, сборники стихов, надломленный сухой батон… Удивила старомодная пишущая машинка. На мое разглядывание Люба заметила:

— Осталось от папы.

Запомнил: восприятие зависит от настроения. Не только. Наверное, восприятие зависит и от жизненного опыта. Был бы я постарше, то из этого стола извлек бы полезную информацию. Требовалось лишь отбросить случайное — еловые шишки, батон, недопитый кофе — и соединить подобное: портрет Цветаевой, чистую бумагу, фломастеры и пишущую машинку. Но я не соединил.

— Люба, хозяйства не ведешь?

— Поросенка, что ли?

— Продукты, обеды…

— Есть хочешь? — перешла она на «ты».

— Пожевал бы, — согласился я не так из-за голода, как ради контакта.

— А у меня даже холодильника нет.

— Тогда давай поговорим.

Она вывела меня на участок, в цветник, к скамейке на березовых чурках. Люба девица не мелкая, а кажется легкой и небольшой. Может быть, оттого, что сравнил: тоже не мелкая, моя Лукерья движется так, словно сползла с каменного постамента, где простояла вечность.

— Люба, время подумать было… Никого не заподозрила?

— Уже спрашивал.

— Похоже, тебя это преступление не трогает. Граждане тоже должны бороться с преступностью. Ты ведь потерпевшая!

— Мне есть с чем бороться.

— С чем же?

— С воображением.

— Не понял…

— Я представляю будущее.

— Опять не понял.

— Представляю свой домишко снесенным, соседа — умершим, Бурепроломный — застроенным небоскребами… Вот эту полуметровую березку — развесистым дуплистым деревом… Даже будущее оледенение на земле представляю…

— И меня?

— Ты — генерал с лампасами.

— Спасибо. А себя-то?

— А я сижу за решеткой и лью слезы.

Она засмеялась, словно эта судьба ее устраивала. Светло-оранжевая прядка зацепилась за ухо; светло-синие глаза поголубели — от солнечного света; скулы от того же света блестели, как облитые крепким кофе… Я догадался, почему в ее фигуре есть легкость, которой нет у Лолы: первая выросла среди цветов, вторая — среди зданий.

— Люба, а ведь ты темнишь.

— В смысле моего воображения?

— В смысле подозреваемого. Про Митьку Брыкалова.

— Я говорила.

— Но не сказала, что он Взрывпакет.

— Егорыч напел?

— Скрыла, что дружите…

— Не дружим, а я ухаживаю за его стареньким дядей Анатолием Семенычем. Продукты покупаю, массаж делаю, возле него дежурю…

— О племяннике, Взрывпакете, ты вроде бы отзывалась неважно?

— А дядя мужик душевный. За уход мне деньги платит, на которые живу.

— Значит, Брыкалов вне подозрений?

— Ну зачем ему покушаться на дядину сиделку?

Я задумался, хотя вопрос ясен, как чистое стеклышко. Реальных подозреваемых не было. В конце концов, обязан ли оперативник беспокоиться, если потерпевшую взрыв не колышет? Она, потерпевшая, отвела с уха светло-оранжевую прядку и хитровато спросила:

— Есть хочешь?

— Да.

— Пойдем.

— Куда?

— К Взрывпакету.

9

Дом Белокоровиной стоял почти на окраине. Метров через пятьсот улица оборвалась. Мы вышли к шоссе, которое, не сворачивая в поселок, тянулось рядом, задевая его по касательной. Трасса, главным образом, для самосвалов, лесовозов и грузовиков. Их проносилось не много, но шумно.

На обочине раскинулась странная комбинация из дощатой крашеной будки, длинного стола со скамейкой и металлического сооружения, похожего на мини-паровозик. Жаровня. Ну, и тент над столом.

Из будки вышел человек, который шумно обрадовался:

— Любаша, от счастья я кайфую!

— Шашлыком нас угостишь?

— И тебя, и мента.

Обезьяна из коттеджа… Тот, которого я видел в окне; тот, для которого его сосед Егорыч искал ракету «дача-дача». Взрывпакет.

Он засуетился. Из трубы «паровозика» побежал жиденький синий дымок, а вслед за ним растекся будоражащий запах жареного мяса; нет, не просто жареного мяса, а именно шашлыка. Я удивился скорости его изготовления, что и выразил. Взрывпакет оживился еще сильнее:

— Могу научить. Шашлык по-быстрому. Нарезанную свинину и лук залить минеральной газированной водой, выдавить лимон, специи и подержать минут сорок.

Голос у него был густой, жирный, как будто он только что наелся этих скороспелых шашлыков. Обезьяна… Ничего подобного. Скорее всего, орел: нос с горбинкой, нависший над щетинистыми усами. Черные курчавые волосы прикрывала бейсболка. Майка рельефила накачанную, вернее, подкачанную мускулатуру. И порты, то есть широкие короткие шорты.

— Но вас я накормлю другим, своим фирменным шашлыком.

Мы сели к столу. Я не понял, что на шампуре. Ну, лук, перец и помидоры целиком, не резаные. Взрывпакет объяснил:

— Тонкие куски невымоченной телятины не накалываются, а наворачиваются на шампур. Солью и перцем прямо на огне. Шашлык по-аргентински.

Ободренный духом подгоревшего мяса, свежим воздухом, простором и лесом за шоссе, я не удержался:

— Хорошо!

— Где? — спросила Люба.

— Здесь, на природе.

— Природа для того и существует, чтобы ездить на шашлыки, — объявил Взрывпакет.

— Как идет бизнес? — полюбопытствовал я.

— В плюсе. Водилы шашлычки жрут по паре шампуров. Место бойкое.

— Большие бабки на этом вряд ли заработаешь…

— А я беру дорого. За неделю набегает: не звенит и не шуршит.

— Как это?

— Крупные купюры не звенят и не шуршат. Потому что в пачках.

Он был подвижным и каким-то гнучим. На месте не стоял, перебирая ногами и дергая всем торсом. Казалось, сейчас цапнет шампур с шашлыком и бросится вдогонку за КамАЗом. В американских фильмах часто показывают молодых негров, которые от прущей анергии не способны устоять на месте.

— Люба, как там дядя? — спросил Взрывпакет.

— Вчера грядку полол.

— Семьдесят шесть, а цепляется.

— За что цепляется? — не понял я.

— За жизнь, — гоготнул племянник.

По лицам я пытался определить сущность их отношений. Но физиономист из меня плохой, никакой. У Взрывпакета лицо блудливо-веселое, у Любы — безмятежно-задумчивое. Хозяин придорожного ресторана, видимо, решил нас развлечь: из будки принес магнитофон. Само собой, слезливо-проникновенная «Мурка». Мода на блатняк. Он вырывается из бегущих иномарок и проникает в серьезные концертные залы. Блатняк любят бизнесмены и разные мордовороты. И чего я совершенно не понимал: интеллигенция гоняла песни про гоп-стоп, малины, Жору-мокрушника и сволочного опера. Видимо, «Мурка» навязала мне непроизвольный вопрос:

— А почему тебя зовут Взрывпакетом?

— За прикол.

— Какой?

— Шел в городе мимо гостиницы. В вестибюле телефон-автомат. Решил приколоться. Снял трубку, якобы звоню, сказал только одну фразу: «Взрывпакет заложен». Кто-то услышал… И все. Едва не посадили. С тех пор я Взрывпакет.

Не мальчишка, не подросток… Зачем же изобразил подготовку к теракту? Он объяснил — прикол. Слово непонятное и, видимо,