Трое обреченных - Алексей Макеев

На работе с раннего утра было гадко и неуютно. Гуляли сквозняки. По унылым помещениям, где с вечера на скорую руку сотворили видимость порядка, бродили похмельные сотрудники и со стоном приводили офис в божий вид. Олежка Лохматов таскал за собой бутылку минералки, уровень которой стремительно падал. Екатерина искренне недоумевала, почему не может быть хорошо просто так — а только за счет чего-то: в частности, вчера было хорошо за счет сегодняшнего утра. Любаша — с лицом, как перед расстрелом, стояла на коленях и с методичностью робота-манипулятора перекладывала бумажки. Вернер опоздал — на сорок две минуты, пятнадцать секунд. Но виноватой физиономия не выглядела.

— Улица Фабричная вымыта пивом, коллеги, — объявил он с неуместной торжественностью и пафосом. — «Газель» хлобыстнулась в грузовик, груженный «Крюгером». Пострадавших нет, но ситуация, что ни говори, трагичная.

Коллеги с неприязнью покосились на опоздавшего.

— А мы любили его, как отца, сына и святого духа, — вздохнула Екатерина.

— Ну, подумаешь, опоздал, — рассердился Вернер. — Меня вчера, к вашему сведению, менты таки прибрали. У родного подъезда — уже руку протягивал, чтобы дверь открыть — а они и выходят. Опера, пэпээсники, штатские… Соседа по площадке тащат — беда к соседу пришла с понятыми. Доворовался, гад. Я и говорю ему: «Здрасьте, мол, Савелий Сидорович, неплохая ночка? А утро-то какое будет…» — А те, не разбираясь — и меня — в воронок с горизонтальной загрузкой… Потом, правда, отпустили, разобрались, опера еще извинились, но пэпээсники тряхнули качественно. Денег пропало — пятьсот рублей, пачка презервативов, шарики из кремния. Умеют же обыскивать, фокусники — не подкопаешься. А что, говорят, мы не брали, не было у вас никаких пятисот рублей…

— «Справочник необходимых знаний» не пропал? — забеспокоился Максимов.

— Нет, на месте знания, — успокоил Вернер. — Ментам не надо — они и так все знают.

Закончив чаепитие с крохотными сдобными печенюшками (Лохматов презрительно называл их «пищевыми добавками»), сгрузили посуду Любаше, и Максимов строго обозрел подчиненных. Проверку похмельем с горем пополам одолели.

— Итак, трудоголики вы мои недоделанные, не пора ли заняться делом?

— Работы нет, — насторожился Вернер. — Незабуд уже рассчитался.

— А чего нам это стоило, — пробормотал Лохматов.

— Очень хорошо, — злорадно улыбнулся Максимов. — Пока отсутствует толковая работа, займемся мелочовкой. — Он выбросил на стол фотографии незнакомки, произведенные Пантюшиным. — Сколько этот гриб сушеный предлагал нам за работу?

— Десять тысяч, — вспомнил Лохматов.

— Девять, — поправила Екатерина, — рублей. Этот гриб сушеный, как верно выразился Константин Андреевич, вспомнил, что десяти у него уже нет. А ты что, Костик, серьезно?.. — Екатерина замолчала, недоуменно захлопав пушистыми ресницами.

— Не люблю, когда из меня делают тварь бессловесную, — объяснил Максимов. — В деле существует интрига — это возбуждает. Да и вам нельзя позволять лениться, коллеги. Вот они — три составные части моей мотивации.

С этими словами Максимов подъехал на стуле к компьютеру, открыл папку «Фигня» в папке «Отстой» (забурили, конспираторы…), отыскал адресную книгу и отстучал фамилию Пантюшин. Последних в гигантском мегаполисе оказалось сорок восемь человек. Из них шестнадцать благополучно проживали на левом берегу.

— Замечательно! — вскричал Максимов. — В этой хваленой краденой программе у половины обитателей города отсутствуют паспортные данные.

— Китайская программа, — пискнула из приемной Любочка.

— Подумаешь, — фыркнул Олежка Лохматов. — В отделе разрешительной системы Ленинского РОВД компьютерная база — вообще двухтысячного года. И ничего, работают…

— Благодарите бога, что хоть у половины имеются паспортные данные, — загундел Вернер. — Скоро на пластиковые паспорта перейдем — вот тогда и взвоете.

— Ты о чем? — не поняла Екатерина.

— А вы не слышали? — удивился Вернер. — Готовится новый обмен паспортов — на пластиковые карточки. С полной биологией: отпечатки пальцев, фото радужки глаз. Совмещаются с компьютером. Создается офигенная база данных, куда нас всех и запишут.

— А зачем? — не понял Лохматов.

— Нормальный вопрос, Олежек. У меня их накопилась целая туча. За сколько дней до обмена вся эта база данных поступит в свободную продажу? Через сколько дней после обмена появятся «турбюро», где можно будет купить новую карточку — с вашими пальцами, радужкой и на любое имя? Сколько потребуется МВД, ФСБ, ФСО и прочим лавочкам компьютеров, оснастки, периферии и программистов, чтобы хоть как-то проверять предъявляемые документы? Кто помешает этим самым программистам делать маленький бизнес на «изменениях» и «дополнениях» базы? И сколько, наконец, народа не попадет на поезда, пароходы и самолеты только лишь из-за того, что компьютеры железнодорожных, авиационных и пароходных касс глючат и сбоят?..

— Могли бы татуировками обойтись, — ухмыльнулся Максимов. — Нас уже столько раз пересчитывали…

Фото женщины на фотографиях Пантюшина здорово притягивало. Максимов вновь подвинул к себе снимки и начал внимательно изучать изображение. Фотографом Пантюшин, возможно, был и неплохим, но неподвижные объекты — в данном случае елочка — у него выходили лучше. Женщина расплывалась. Сказать о ней можно было лишь немногое. Она не старая — возможно, тридцать с гаком. Больная — или жизнь не балует. Небогатая — или сознательно доводит себя до истощения, а в качестве усиления страдания рядится в некрасивые балахонистые одежды. Следит за собой из рук вон плохо…

— Соображения, коллеги, — Максимов бросил снимки на край стола. Закурил и выжидающе уставился на сотрудников.

— Обрати внимание на фрагмент резной ограды. Уголок афишной тумбы, край плаката с буквами «Я» и «мягкий знак». Обрывок аварийного здания, которое не побоюсь назвать театром Музыкальной комедии. В нем вчера давали «Летучую мышь», — заявила ни разу не замеченная в театральных пристрастиях Екатерина.

— Там всегда дают «Летучую мышь», — пробурчал Олежка.