Снежная девочка - Хавьер Кастильо

– Мама! – воскликнула я, как только она подняла трубку. – Теперь я официально журналист!

Я до сих пор помню этот звонок. Как с легкостью рушится мир вокруг. Можно пытаться быть сильным, думать, что все происходит по какой-то причине, которую ты поймешь позже, что жизнь пытается преподать тебе уроки, из которых можно извлечь что-то важное, но факт оставался фактом: мама ответила на звонок, плача и задыхаясь, а я несколько мгновений ничего не понимала.

– Мама, в чем дело? Что случилось?

– Я хотела позвонить тебе раньше, но… не смогла.

– Да что случилось? Я волнуюсь.

– Дедушка…

– Что с ним?

– Он выстрелил в бабушку.

– Что?! – потрясенно выдохнула я.

– Мы в больнице. Она в очень тяжелом состоянии, Мирен. Ты должна приехать.

– Но как?

В этот момент я ничего не понимала. Возможно, просто не осмеливалась посмотреть правде в глаза.

Я отпросилась в редакции на два дня, по-моему единственный раз в жизни, и, когда приземлилась в аэропорту Шарлотт, меня встретили теплые объятия отца. За всю поездку на машине он, насколько помню, не произнес ни слова, позволив молчанию управлять нашими эмоциями. Я помню только то, что он сказал, когда машина въехала на больничную парковку:

– Ты должна знать вот что, Мирен. Твой дед тоже там. Выстрелив в бабушку, он спрыгнул с балкона, чтобы покончить с собой. Ни одно из дел он не довел до конца. Он в коме. Врачи говорят, он может выжить.

– Ты знаешь, почему он это сделал?

– Мирен, твой дедушка всю жизнь бил бабушку. Неужели ты никогда этого не замечала? Домашнее насилие. Помнишь то время, когда бабушка жила с нами? Именно поэтому. Несчастный случай на лестнице? Твой дед сильно избил ее.

Услышав это, я замерла.

– Тогда почему, черт возьми, они до сих пор вместе?

– Мы пытались вмешаться, но твоя бабушка… не возражала.

– Но… бабушка не такая.

– Не спрашивай меня. Я тоже этого не понимаю, дочка. А твоя мать – и того меньше. Она дважды убедила ее подать заявление, но… потом бабушка их забирала и возвращалась к нему. Ты знаешь, однажды дед направил пистолет на твою мать? Она рассказала мне сегодня. Твоя мама в отчаянии. Она всю жизнь пыталась скрыть это от тебя. Пыталась притвориться, что все в порядке. Твоя учеба, карьера, образование… Но… Я думаю, правда всегда должна выходить наружу.

Я кивнула. Мое сердце разрывалось, и хотя он сжал мою руку в знак поддержки, этого было недостаточно.

Мама сидела на пластиковом стуле в приемной и плакала. Она встала, с трудом передвигаясь, и обняла меня, как никогда, сильно. Когда она успела так постареть? Хотя, возможно, я просто не видела ее прежде такой осунувшейся и опустошенной. Она заговорила первой, прошептав мне на ухо сквозь слезы тихое отрывистое «прости». Я гладила ее по спине и не могла удержаться от слез. Это была наша первая встреча за несколько месяцев, и то, как она случилась, то, что открылось моим глазам, заставило меня задуматься, на правильном ли я пути.

– Как бабушка? – собравшись с духом, спросила я.

– В тяжелом состоянии. Ее оперируют, и… Возможно, она не выживет. Она… она потеряла много крови, и возраст уже не тот. Я не должна была отпускать ее к нему.

Я сглотнула. Говорить мне было трудно.

– Это не твоя вина. Во всем виноват дед.

– Но если бы я… Будь я внимательнее…

– Мама, пожалуйста. Не думай сейчас об этом. Она поправится, вот увидишь.

Мама кивнула: наверное, она нуждалась в заверениях, что все будет хорошо. Отец ушел в больничный кафетерий, чтобы избежать трудных разговоров, а я сидела с ней в коридоре и ждала. Она плакала у меня на плече, и я вытирала ее слезы. Впервые за долгое время я почувствовала, что стала для мамы не обузой, а опорой. После нападения в парке она все время переживала, пытаясь защитить меня и помочь мне оправиться. Может быть, поэтому она не рассказывала мне о трудностях бабушки. Она все время занималась чужими проблемами, вкладывала душу, чтобы утешить других, и теперь ей хоть раз нужно было, чтобы кто-то помог ей. В конце концов, это были ее родители, она все детство провела с ними, а самое страшное в таких случаях то, что человек всегда сосредотачивается на хороших воспоминаниях, чтобы не потерять рассудок. Я была уверена: она, плача, перебирает в памяти все те моменты, когда дед вел себя хорошо, когда бабушка была счастлива с ним, пытаясь отвлечься от ужасной трагедии, которой стал последний выстрел, хотя на самом деле все предыдущие удары, крики и нападения были столь же смертоносны.

Через какое-то время я предложила принести маме липовый чай, и она согласилась: ей нужно было держать что-то в руках, чтобы избежать истерики. Я отправилась в кафетерий, разглядывая по пути открытые двери больничных палат. Во всех лежали пациенты – их ноги торчали на постели, во всех были посетители. Во всех, кроме одной. Это была палата моего деда.

Я вошла и увидела, как он спит, подключенный к мониторам. Его рот был открыт, слабое дыхание затуманивало прозрачный пластик маски. При виде полного спокойствия на его лице у меня внутри все сжалось. Пока бабушка в операционной находилась на грани жизни и смерти, он, казалось, мирно спал.

Какое-то время я наблюдала за ним, перебирая в памяти годы обмана, когда видела в нем лишь шовиниста, а не домашнего тирана и вспоминала загадочные синяки на теле бабушки, ее затравленный взгляд, который тогда не могла распознать, неловкое молчание, когда он приходил домой, и бабушкины звонки маме, чтобы та забрала меня. Теперь я точно знала, что так она скрывала от меня происходившее в тех четырех стенах.

Внезапно монитор, следивший за пульсом, запищал, и показатель подскочил выше ста пятидесяти. Он неуклонно поднимался – сначала до ста семидесяти, затем до ста восьмидесяти, пронзительный писк становился все настойчивее. Дед не шевелился, словно не замечая, что происходит в его груди, и в этой комнате, наедине с человеком, который пытался убить мою бабушку, которого я никогда не любила и не уважала, случился один из поворотных моментов в моей жизни: я подошла к