Прокурор Никола - Вячеслав Белоусов

Порохов, конечно, догадывался, чем промышляет Чуланова, по кличке Чуланиха. Или, как она сама любила себя называть, – Мадам Бовари. Но в ее заведении он не бывал.

Слухи доходили от пацанов разные, особенно ахал Тимоня, но и остальные – он замечал – с придыханием и с похотливым блеском в глазах делились собственными впечатлениями о мягких кроватях соломенной вдовушки. При его приближении стихали. Его боялись. Порох не допускал на занятиях ничего лишнего и был жесток в наказаниях. Замечая «слюнявую лирику», как он выражался по этому поводу, на стадионе или во время упражнений гимнастикой, боксом, борьбой, он прекращал занятия, вытаскивал всем на обозрение со скамейки отдыхающих болтунов и гонял их до седьмого пота уже на спортивной площадке.

Порохов и в этот раз проехал бы мимо дома Чулановой, но заметил в вечернем сумраке сутулившегося Тимоню и высокого парня с ним, шмыгнувших в подъезд. Заглушив «ковровец», он подкатил на холостых оборотах к забору.

Дверь открылась сама собой под его рукой, дверей здесь, по-видимому, никто не запирал. До него донесся разговор из другой комнаты. Басил для солидности Тимоня, щебетала женщина. «Чуланиха», – догадался Порохов и шагнул на голоса.

– Гостей принимаете?

– Ах! Эдуард Михайлович к нам! – засуетилась, заблистала камнями на зовущей распахнутой груди хозяйка. – Как кстати!

– Мимо катил…

– Всегда рады большим гостям!

– Что ж так официально?

– Можно Эдик?

– Ну…

– Эдуард, – коснулась его плеча пальчиками хозяйка. – В Англии все короли сплошь Эдуарды. А мне один достанется.

– И ты здесь? – не обращая внимания на прижавшуюся к нему хозяйку и слегка отстранив ее, Порохов шагнул к стихшим парням. Протянул руку высокому:

– Здорово, Жорик. Повеселиться захотелось?

– Развлечься, – ответил небрежно тот, не вынимая рук из карманов, – а вас какими ветрами, семейный человек?

Тимоня тоже с удивлением взирал на командира.

– Семейным, значит, развлечения запрещены? – парировал Порохов. – Чула!.. Эмма!.. Э-э-э?..

Он запутался в именах и кличках.

– Мадам Бовари, если позволите, – цепко притянула его к себе хозяйка и зашептала на ухо. – Можно Эмма. Так теплее, даже сердечнее. Надеюсь, мотоцикл вам не помеха?

– Не понял? – склонился к ней Порохов.

– Вино предпочитаете или водочки?

– Коньяк, пожалуй, – Порохов демонстративно поднес руку хозяйки к губам и галантно поцеловал.

– Ах, эти кавалеры! – воскликнула мадам Бовари. – Девчонки! Встречайте гостей! Сегодня у нас большой прием!

И она повела Порохова в гостиную, где оторвали головы от телевизора и задвигались на диване две девицы. Пухленькая, вся в белом живчик-блондинка тут же вскочила, повеселев. Загадочная ленивая брюнетка в черном плавно обмахивалась веером с китайскими красными иероглифами, алый прозрачный шарф вился вокруг ее длинной шеи и стелился у ног.

«А пацаны говорили – бордель, – мелькнуло в голове Порохова, – вполне приличный уголок. Полюбуемся приютом греха».

– Я вас видела, – протянула ему ручку маленькая в белом. – Надин.

– Очень приятно, – хмыкнул в ответ Порохов, ему захотелось погладить девчушку по головке, – Эдуард.

– Вы на речке прелестно с вышки ныряли, – блондинка сияла, и ямочки на ее щеках розовели от счастья.

– С мальчишками баловались, – отвернувшись, опустил глаза на брюнетку Порохов, и та под его взглядом лениво прогнулась, повела оголенными плечиками и, откинув назад величественную голову, будто испытывая его, медленно провела веером по своим влажным подрагивающим губам.

– Юлия, – прошептали, поманили к себе ее губы.

– Эдуард, – коротко ответил он, отрываясь от черноокой, и почти грубо напомнил хозяйке: – Выпить бы, мадам…

А сам подумал: «Без водки пьянею. Вот черт! Настоящей бабы-то, забыл, когда видел».

– Зови Эмма. Не забудешь, – загородила хозяйка и диван, и черноокую. Легонько втолкнула его в другую комнату, больше похожую на кухню, хотя, кроме сервированного бутылками стола, нескольких стульев и кустодиевских репродукций с голыми купчихами на стенках, в ней ничего не было.

– Можно? – схватил в руки бутылку коньяка Порохов.

– Ты прямо огонь, дорогой, – прижалась к нему пышной грудью Эмма. – Куда спешим?

– Не знаю, – смутился Порохов. – Чудно тут у вас. Не думал.

– У нас душевно, – она совсем завладела его и руками, и телом, и он не заметил, как она протянула ему бокал, до краев наполненный водкой.

– Я бы коньяк…

– Пей, – она поцеловала его в губы, а оторвавшись от него, сама поднесла бокал к его губам.

Так из ее рук он все и выпил, обливая себя и ее водкой, и, уже не помня себя, бросился ее целовать. Загремели, западали стулья, а она выключила свет…

Пришел в себя Порохов уже на полу, она, обнимая, ласкала ему волосы на затылке и, легонько подталкивая с себя, шептала:

– Милый, милый… Ты меня задушишь.

Ему казалось – он потерял сознание, с ним произошел обморок, которого никогда не случалось, если только в детстве. Он силился вспомнить: что было с ним? Что он делал? Что вокруг происходило? Это было безумство. Тогда он снова зло вцепился в ее податливые горячие губы и завладел ею теперь уже сознательно, изощренно, словно издеваясь за недавнее свое беспамятство. Она стонала, порой срываясь на крик, и тогда ударяла его ладошкой, но ему казалось, ласкала.

Когда он затих, она поднялась и ушла первой, шепнув на прощанье:

– Не забудь про стулья и свет включи. Я жду в гостиной.

Порохов ощупал себя в темноте, поднялся весь разбитый, но уверенный и, наведя порядок, выпил водки. В гостиной, кроме нее и Жорика, дребезжащего на гитаре неразборчивое, никого не было.

– Может, горячего чайку? – улыбнулась ему Эмма.

– Неси, – он сходил назад за водкой, принес бутылку с бокалами, налил себе и Жорику, протянул ему бокал.

– Выпьем?

– За что? – принял тот водку.

– За настоящих мужиков, – не задумываясь сказал он.

– Давай.

Они чокнулись. Порохов взял у Жорика гитару.

– Есть любимая песенка, Эмма? – спросил он хозяйку, которая так и не присела к ним на диван, наблюдая, не вмешивалась.

– Я девочек посмотрю, – улыбнулась ему она и вышла.

– А у тебя?

– Я бы еще выпил, – не глядел на него Жорик.

Он налил еще.

– Теперь за что?