Суфлер - Анна Малышева

«Что-то странное. – Нахмурившись, женщина подняла картину и вплотную приставила ее нижним краем к оконному стеклу, чтобы на холст упало как можно больше света. – Неладно с краской или с грунтом? Обычно подобные дефекты наблюдаются при написании картины нетипичными или некачественными материалами. Такие полотна довольно-таки быстро начинают стареть и приходят в негодность. Они могут погибнуть в первые тридцать лет жизни или после первой реставрации. Но чтобы столько лет спустя начались едва заметные изменения? И у такого профессионала, как Болдини, который уж что-что, а соблюсти технологию живописи мог без труда?»

– Доброе утро!

Александра едва не выпустила из дрогнувших рук картину, услышав голос за спиной. Обернувшись, она обнаружила на пороге комнаты Петра. Он стоял, скрестив по-наполеоновски руки на груди, и улыбался углом рта – криво и многозначительно.

– Я даже не сомневался, что снова вас увижу! – заявил он.

– А я… не думала, что мы так скоро столкнемся. – Женщина не выпускала из рук картину. – У меня было впечатление, что вы поссорились с братом и куда-то уехали надолго.

– А вот у меня сложилось впечатление, что вы с моим братом очень близко сошлись и еще очень долго нас не покинете! – Издевательская полуулыбка не сходила с лица мужчины.

– Где Валерий? – Александра пыталась не выдать своей тревоги. Она смотрела прямо в лицо собеседнику, говорила сухо и отрывисто.

– Он повез мать в больницу. Вы уже знаете? Эрдель рано утром умер.

– Знаю, – мрачно ответила Александра.

– Вот и ей только что сообщили по телефону. Сразу наступило ухудшение. Она сама решила ехать, все эти дни упиралась. А теперь настояла, чтобы вызвали «скорую».

– Это ужасно. – Внезапно обессилев, Александра решилась положить картину обратно на стол.

Петр проследил за ее движением, настороженно поворачивая голову. Улыбаться он перестал.

– Как видите, я своей миссии, якобы у меня имевшейся, так и не выполнила. – Александра присела в кресло. – В случае смерти Эрделя, как вы считали и как считала ваша мама, к ней должна была прийти я. Но я опоздала… Ее здесь нет, и миссии у меня никакой нет. Сейчас минутку посижу и уйду.

– Зачем же торопиться? – Петр обернулся и прикрыл за собой дверь.

Александра встала, собираясь сказать, что передумала отдыхать и уже уходит. Но женщина онемела, увидев в руке у Петра ключ. Он запер дверь и положил ключ в карман куртки. Александра машинально бросила взгляд на стол и убедилась, что ключ, который передал ей на прощание Валерий, лежит рядом с лампой, как она его и оставила, войдя и бросившись спасать Болдини от яркого света.

– Значит, был второй! – вырвалось у нее.

Мужчина понял, о чем речь, и снисходительно кивнул:

– Конечно, тут все в двух экземплярах, нас же двое братьев, и права у нас на все равные. Но Валера часто предпочитает об этом забывать. Право первенства, знаете. Первородство. Прочие такие дела.

– Хорошо. – Она все еще старалась держаться внешне хладнокровно, хотя ее волнение выдавали и слегка срывающийся голос, и, как она сама чувствовала, искаженное лицо. – Чем я могу быть вам сейчас полезна? Мне лучше уйти.

Петр, словно не услышав, заложил руки в карманы куртки и подчеркнуто неторопливо прошелся по комнате. Не дойдя до Александры двух шагов, остановился:

– Вы удивительная женщина. Вы все время врете и при этом считаете, что я обязан вам верить. Я понимаю еще, когда так поступают недалекие молоденькие дамочки, у которых ветер в голове, которые мужчин считают озабоченными идиотами. Мол, им сам Бог велел врать. Но вы-то не такая. Вы умная. Вас даже Валера зауважал отчего-то.

– Вы ошибаетесь. – Александра тоскливо отвела взгляд. Ей было не страшно, скорее, тягостно оставаться в чужой квартире, в запертой комнате с незнакомым и неприятным человеком. В то, что он способен причинить ей зло, она не верила. Зато остро ощущала исходившую от Петра неприязнь, ощущала, как удушливую, темную волну, то и дело захлестывающую ее, поднимавшуюся все выше.

Мужчина резко, фальшиво хохотнул:

– Ну да, я ошибаюсь. И все же вы пришли к нам, когда умер Эрдель. Зачем? Скажете, это совпадение, я опять ошибся? Вошли в нашу квартиру…

– Дверь была открыта, – поспешила перебить Александра.

– Вошли в квартиру, влезли в чужую комнату…

– Валерий оставил мне ключ! И он обещал, что больше сюда никто не войдет, что ключ всего один! Это его комната, он имел право!

Но ее горячие возражения не произвели впечатления на Петра. Мужчина презрительно пожал плечами:

– Какие у него могут быть исключительные права, не понимаю, ведь квартира наша с ним пополам. Мать ее отписала нам по дарственной. А где и чья комната, в документе не указано. Так что половина этой комнаты тоже моя. Выбирайте любую.

– Я ваших дел не знаю. – Александра судорожно глотнула воздух. От волнения у нее кружилась голова. – Я только хочу забрать свои вещи и уйти.

– Да что тут ваше? – Голос мужчины внезапно повысился и едва не сорвался на истерический визг. – Это барахло, что ли?

Он указал на брезентовую сумку, стоявшую в углу, куда ее и поставила женщина. Картонная папка-портфель, где лежал тщательно упакованный Тьеполо, стояла рядом.

Александра, взглянув на нее, сразу обратила внимание, что пряжка отстегнута. У нее перевернулось сердце.

– Да, это мои вещи, и кто-то их трогал! – воскликнула она. – И я даже не буду спрашивать, кто, второй ключ-то оказался у вас! Мало того, вы картину переставили, со стула на стол, да еще положили прямо на солнце. Она могла погибнуть!

– Небольшая потеря! – фыркнул Петр.

– Для вас-то, очевидно, не великая! А я бы всю жизнь потом работала, чтобы оплатить владельцу убыток!

– Этой картине цена не такова, чтобы всю жизнь из-за нее горбатиться!

Продолжая издевательски улыбаться, Петр подошел к столу и бесцеремонно взял картину. Александра потянулась, чтобы воспрепятствовать, но мужчина уже завладел этюдом Болдини. Держал он его так небрежно, словно у него в руках оказался рыночный натюрморт массового производства.

– Осторожно! – вырвалось у художницы.

– Осторожность требовалась, когда этой старой крашеной тряпке придавали благородный вид, – заявил мужчина, не глядя на Александру, продолжая созерцать полотно, поднесенное к свету. Его губы кривились и подрагивали, на них то и дело мелькала издевательская улыбка. – Но осторожности никто не проявил. Результат? Двое умерли. Что будет с матерью, еще неизвестно, но сегодня она была нехороша.

– Крашеная тряпка? – с трудом выговорила Александра. – О чем вы? Вы имеете представление о том, чья это картина?!

– Это не картина. Это дрянь.

Петр небрежно положил полотно на стол и повернулся к женщине. Его глаза, пугающе узнаваемые голубые глаза Гаева, искрились от злого, еле сдерживаемого веселья, которое испугало Александру больше, чем прямая угроза. Она невольно отступила на шаг. Мужчина улыбнулся открыто: