Валютчики - Генрих Вазирович Мамоев

— Что, прям все?!

Поляк потряс головой, сделал резкое движение ногой, и я увидел кусок спрятанной под столом спортивной сумки.

— Нет, часть денег была в офисе. Повезло, хотя, как сказать, — Поляк задержал взгляд на покрывающемся узорами окне, — там были деньги с «пятака».

«Пятак» — это точка на рынке, где наши валютчики продавали доллары и марки и собирали рубли других спекулянтов, чтобы через день выдать им новенькие, только прилетевшие из Москвы хрустящие баксы.

— Много? — Я замер в ожидании ответа.

— Больше единички, — в спокойном ответе Поляка я услышал и гнев, и злость, и обиду.

— Черт!

Я посмотрел на сумку, затем на Серегу, снова на сумку. В голове царил кавардак, что было совсем неудивительно! Нервно закурив сигарету, я посмотрел на выглядящего безмерно усталым Поляка.

— А… наши?!

— Здесь твоя сотня и мои две, — устало проговорил Поляк, — все в рублях. Надо купить баксы и положить их куда-нибудь в банк или ячейку, пока я не разберусь с Уланом. Какой у армян курс?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Я вообще не думал, что ты…

— Ясно, — Серега протянул мне свой телефон, — звони им.

Взяв телефон, я набрал семь цифр и вновь посмотрел на Поляка.

— Серега, а сколько он сжег?

— Точно не знаю. Может два или чуть больше. Часть денег у спекулянтов, но, думаю, там не больше полтинника.

Два миллиона долларов! Это были почти все деньги нашей компании, большую часть которой составляли деньги самого Улана, плюс миллион долларов спекулянтов, работавших под той же крышей и платящих тем же людям, что и сам Улан. Даже новость, что моя жалкая сотня тысяч не пострадала от рук тронувшегося умом Улана (спасибо Поляку), не могла заглушить грустных мыслей о потерянном валютном рынке. Теперь наши исконные конкуренты во главе с небезызвестным «Корейцем» могли не беспокоиться, что мы отберем у них клиентов, потому что нам просто нечего было им предложить! Следующая иглой пронзившая мысль была неожиданной, но такой же безрадостной, как и все предыдущие.

— А ты уверен, что он…, — я выдохнул дым и продолжил, — сжег их? Может…

— Уверен, — глухо ответил Поляк, — я сам это видел! Сначала он разделся и бегал по дому, как дикарь! Вопил, что деньги сделали из него чудовище, а потом прибежал с канистрой, облил и поджег! И натравил на меня своего ротвейлера, ублюдок!

Я помнил собаку Улана — это был даже не пес, а небольшой конь с огромной головой, чудовищными зубами и ужасным характером.

— Пришлось прыгать в окно, — Серега закатал рукав, и я увидел огромную, иссиня-черную гематому от плеча до локтя.

Я не знал что сказать. Так бывает, когда много мыслей и ты просто не знаешь, за какую ухватиться. И сожаление, и надежда как-то исправить чудовищную несправедливость, и злость. Растерялся я.

Первым молчание нарушил Поляк.

— Ладно, звони армянам, а я в гостиницу. Сутки уже не спал…, измотан, как….

— А ты не собираешься сегодня обратно?

— Нет, — Поляк ответил так быстро, что могло показаться, он ждал этого вопроса, — никто не знает, что я в Москве, — помолчав, он глухо добавил, — и пусть не знают. Сначала разберемся с Уланом, а там посмотрим…

…Оказавшийся на работе Армен (вот это, я понимаю, трудоголик — ни праздников, ни выходных) сразу уловил мою подавленность, хотя я старался выглядеть, как обычно, шутил и улыбался в ответ на его не самые смешные шутки. С чуйкой у него, как я уже говорил, было хорошо, да и с тактом, надо признаться, тоже — Армен ни разу не спросил, все ли у меня в порядке и не заболела ли моя несуществующая теща или что-то в этом роде. Единственный вопрос, от которого он не смог удержаться, прозвучал так:

— А чё так мало денег привез?

Ну, да, кто о чем. Рассказывать про самый дорогой поджог я не стал — ни к чему это.

— Армен, я не буду сегодня забирать деньги. Пусть они пока у тебя останутся, — заметив его удивленный взгляд, я быстро добавил, — надеюсь, ты не против?

— Сколько? — В глазах валютчика уже мелькали цифры прибыли с наших денег.

— Пару дней, — ответил я и, чтобы не углубляться в неприятную тему, сказал, — ладно, мне пора….

Выйдя из обменника, я решил прогуляться по пустующему бульвару — надо было привести в порядок мысли, да и с чувствами не мешало разобраться. Словом, наплевав на крепчающий с каждым часом мороз, я брел по Рождественскому бульвару весь во власти сумбурных мыслей и столь же сумбурных эмоций.

Что случилось с Уланом, с чего он сбрендил, оставалось загадкой. По-крайней мере, для меня. Я допускал, что Поляк рассказал далеко не все, но спрашивать отчего-то не хотелось. Думы об Улане перемежались с мыслями о Майе, ее ультиматуме и моем будущем, которое сейчас уже не казалось таким безоблачным, как еще пару часов назад, а переезд в Штаты пугающим шагом в безвестность.

Я подумал, что сумасшествие компаньона на руку только одному человеку — Майе, и поймал себя на мысли, что это обстоятельство злит меня. Это было неправильно, но поделать с собой ничего не мог.

Дойдя до Чистых Прудов, я почувствовал, что замерз, и подумал, что неплохо зайти куда-нибудь перекусить и заодно погреться. Домой возвращаться не хотелось, я не знал, что скажу Майе, в гостиницу к Поляку ехать не было никакого смысла — наверняка он уже спал, поэтому я осчастливил своим приходом ближайшее кафе. Из десяти столиков недорогого заведения занят был всего один и то присевшей на краешек стула официанткой, которая, завидев меня, тут же вскочила на ноги.

Пролистав меню, я понял, что есть мне совершенно не хочется, и заказал двойную порцию кофе. Вздохнув, рассчитывавшая на чаевые официантка медленно побрела к стойке, а я достал телефон. Никаких особых дел не было, но мне требовался собеседник, чтобы хоть на время избавиться от гнетущих сознание мыслей.

Пролистав «записную книжку», я наткнулся на номер Антона — нашего близорукого курьера, и сразу припомнился давний разговор. Антон как-то спросил меня, не было ли у меня искушения «слинять» с деньгами, на что я, если не ошибаюсь, посоветовал ему выбросить эти мысли из головы, если он не хочет нажить себе проблем. Мне вдруг стало интересно, как бы я ответил, знай, что Улан сотворит с нашими деньгами. И понял (чего перед собой-то ломаться?!), что сейчас я не был бы таким категоричным.

Действительно, чего ради стараться, рисковать, причем не только деньгами, а