Домашние правила - Джоди Пиколт

Простой ответ, коленный рефлекс. Мы говорим о моем сыне. О том, который до сих пор просит, чтобы я подтыкала ему одеяло перед сном.

Но я также помню, как Джейкоб опрокинул высокий стульчик, на котором сидел малыш Тэо, когда я отказалась дать ему еще стакан шоколадного соевого молока. Я помню момент, когда он затискал хомяка до смерти.

Матерям положено всячески поощрять своих детей. Матерям положено верить в своих детей, несмотря ни на что. Матери будут лгать себе, если понадобится, чтобы сделать это.

Выйдя из дому, я бреду по подъездной дорожке в ту сторону, куда убежал Тэо и зову его:

– Тэо!

Голос звучит как чужой.

Сегодня я намотала 193 мили на своей машине, съездив в Спрингфилд, домой и обратно. В пять тридцать я снова в тюрьме, у входа для посетителей. Рядом со мной стоит Оливер Бонд. Он оставил мне голосовое сообщение на телефоне, велев встретиться с ним здесь и объяснив, что он организовал для меня специальное посещение, пока разбирается с долгосрочным планом визитов.

Услышав это, я так обрадовалась, что даже не задумалась о смысле слова «долгосрочный».

Сперва я едва узнаю Оливера. Сегодня он не в костюме, как вчера, а в джинсах и фланелевой рубашке. От этого он выглядит еще моложе. Я смотрю на свою одежду – так я оделась бы на рабочую встречу в редакции. Что заставило меня думать, будто для похода в тюрьму нужно принарядиться?

Оливер ведет меня к посту охранника.

– Имя? – спрашивает тот.

– Эмма Хант, – отвечаю я.

Дежурный поднимает взгляд:

– Нет, имя того, к кому вы идете.

– Джейкоб Хант, – встревает Оливер. – Мы договорились о посещении через начальника тюрьмы.

Охранник кивает и протягивает мне планшет со списком, где нужно расписаться. Просит мои права.

– Отдайте ему ключи от машины, – говорит Оливер. – Они будут у него, пока вы внутри.

Я отдаю ключи дежурному и подхожу к рамке металлодетектора.

– А вы не пойдете?

Оливер качает головой:

– Я подожду здесь.

Появляется второй охранник, ведет меня по коридору. Вместо того чтобы завернуть в комнату, где стоят столы и стулья, он отводит меня за угол, в маленький закуток. Сперва я думаю, что это кладовка, но потом понимаю: нет, это кабинка для посещений. Табурет придвинут к окну, сквозь которое видна точно такая же каморка. На стене висит трубка переговорного устройства.

– Думаю, это какая-то ошибка, – говорю я.

– Никаких ошибок, – отвечает мне охранник. – Для находящихся в заключении под защитой возможны только бесконтактные посещения.

Он оставляет меня в крошечной комнатушке. Оливер знал, что я увижу Джейкоба только через стекло? И не сказал, чтобы не расстраивать меня, или у него не было этой информации? И что значит «заключение под защитой»?

Дверь в комнатке за стеклом открывается, и вдруг появляется Джейкоб. Охранник указывает ему на телефон на стене, но Джейкоб увидел меня сквозь стекло. Он прижимает к нему ладони.

На рубашке у него кровь, и в волосах тоже. На лбу – ряд фиолетовых синяков. Костяшки пальцев ободраны, он стучит рукой по бедру как сумасшедший и пружинит на пальцах ног.

– О, малыш, – тихо говорю я и указываю на трубку, которую держу в руке, а потом на то место, где у него должна быть такая же.

Джейкоб не берет ее. Он бьет ладонями по разделяющему нас пластику.

– Возьми телефон! – кричу я, хотя он меня не услышит. – Возьми его, Джейкоб!

Вместо этого он закрывает глаза, потянувшись вперед, прижимается щекой к окну и расставляет руки в стороны как можно шире.

И я понимаю, что Джейкоб пытается обнять меня.

Тогда я кладу трубку и делаю шаг к окну. Повторяю его позу, так что мы становимся зеркальными отражениями друг друга, разделенными пластиковой стеной.

Может быть, для Джейкоба это всегда так: он пытается войти в контакт с людьми и ему это не удается. Может быть, мембрана между человеком с синдромом Аспергера и остальным миром – это не невидимая прослойка из электронов, а прозрачная перегородка, которая позволяет испытать лишь иллюзию чувства вместо настоящего ощущения.

Джейкоб отступает от окна и садится на табурет. Я беру трубку телефона, надеясь, что он последует моему примеру, но Джейкоб избегает контакта глазами. Наконец он берет трубку, и я вижу мгновенную радость, которая в детстве распространялась по его лицу, когда он обнаруживал что-нибудь страшное, но интересное и приходил поделиться со мной. Джейкоб вертит в руках трубку телефона, потом подносит ее к уху:

– Я видел это в «Борцах с преступностью». В той серии, где подозреваемый оказался каннибалом.

– Привет, малыш, – говорю я и заставляю себя улыбнуться.

Сидя на табурете, Джейкоб раскачивается. Пальцы свободной руки дергаются, будто он играет на невидимом пианино.

– Кто тебя ударил?

Джейкоб осторожно прикасается ко лбу:

– Мамочка? Мы можем пойти домой?

Я точно знаю, когда в последний раз Джейкоб называл меня так. Это случилось после выпускного в средней школе, когда ему было четырнадцать. Он получил аттестат и, подбежав ко мне показать его, сказал: «Мамочка». Остальные дети, услышав его, захохотали. «Джейкоб, – дразнили они, – твоя мамочка пришла забрать тебя домой». Слишком поздно он сообразил, что, когда тебе четырнадцать, чтобы выглядеть круто перед своими приятелями, нужно подавлять искренние чувства.

– Скоро, – говорю я, но получается не утверждение, а вопрос.

Джейкоб не плачет, не кричит. Он просто роняет трубку и опускает голову.

Я автоматически тянусь к нему, но моя рука натыкается на плексиглас.

Голова Джейкоба чуть приподнимается и снова падает. Лоб ударяется о металлическую полку. Он бьется об нее снова.

– Джейкоб! Не надо!

Но он, конечно, не слышит меня. Трубка болтается на металлической пуповине.

Джейкоб продолжает биться головой о полку под окном. Я открываю дверь кабинки. Снаружи стоит охранник, который привел меня сюда.

– Помогите! – кричу я.

Он глядит поверх моего плеча: что там делает Джейкоб? После чего бежит по коридору, намереваясь вмешаться.

Я вижу через окно кабинки, как он и другой охранник хватают Джейкоба за руки и оттаскивают его от окна. Джейкоб кривит рот, но я не могу понять, кричит он или плачет. Руки ему заломили за спину, чтобы надеть наручники; один из охранников толкает его в спину.

Это мой сын, и с ним обращаются как с преступником.

Охранник возвращается ко мне, чтобы отвести к выходу из тюрьмы.

– С ним все будет в порядке, – говорит он мне. – Медсестра дала ему успокоительное.