Возвращение танцмейстера - Хеннинг Манкелль

Он решил начать с общества «Благо Швеции», упомянутого в отцовском завещании. Он когда-то уже задавал Якоби этот вопрос и задаст его еще раз. Если будет нужно, он честно скажет, что это связано со следствием по убийству Молина. Я уже врал в глаза Олауссону, хватит, подумал он. Не хочу врать. Он позвонил в дверь.

После второго звонка дверь открыла женщина лет сорока. У нее были очки с толстыми стеклами, отчего зрачки казались ненормально большими. Он представился.

– Отец никого не принимает, – сказала она. – Он стар и болен и не хочет, чтобы его тревожили.

Из дома доносились звуки классической музыки.

– Отец каждое утро слушает Баха, если вам интересно. Сегодня он попросил меня поставить Третий Бранденбургский концерт. Он говорит, что только музыка привязывает его к жизни. Музыка Баха.

– У меня очень важное дело.

– Отец уже давно не занимается никакими делами.

– Это дело личное. Когда-то он занимался завещанием моего отца. Я тогда говорил с ним. Сейчас вопрос о сумме, завещанной некоему обществу, всплыл вновь, в связи с серьезным правовым конфликтом. Но я не хочу скрывать, что для меня лично это очень важно.

Она покачала головой:

– Я не сомневаюсь, что дело важное. Но все равно – нет.

– Только несколько минут.

– Нет. Я очень сожалею.

Она сделала шаг назад, чтобы закрыть дверь.

– Ваш отец стар. Возможно, он скоро умрет. А я еще молод, но очень вероятно, что и я тоже скоро умру. Потому что у меня рак. И мне будет легче, если он ответит на мои вопросы.

Анна Якоби внимательно посмотрела на него через свои толстые очки. От нее пахло очень крепкими духами, так что даже щекотало в носу.

– Надеюсь, что такими вещами, как смертельная болезнь, не шутят?

– Я могу дать номер телефона моего врача в Буросе.

– Я спрошу отца. Но если он откажется, вам придется уйти.

Она закрыла за собой дверь. В доме по-прежнему слышны были звуки музыки. Стефан ждал. Он уже подумал было, что она не вернется, как Анна появилась на пороге.

– Не больше пятнадцати минут, – сказала она. – Имейте в виду – я засекла время.

Она проводила его в комнату в торце дома. Музыка все еще звучала, хотя громкость убавили. Комната была большая, с голыми стенами, посередине стояла больничная кровать.

– Говорите в левое ухо, – сказала она. – Правым он совсем не слышит.

Она закрыла за собой дверь. В голосе ее чувствовалась усталость и раздражение глухотой отца. Он подошел к постели. Лежащий на ней человек был очень худ, на грани истощения. Чем-то он напоминал Эмиля Веттерстеда. Тоже ждет смерти.

Якоби повернул голову и показал рукой на стоящий у кровати стул.

– Сейчас музыка кончится, – сказал он. – Извините, но я совершенно убежден, что это преступление – начинать разговор под музыку Иоганна Себастьяна.

Стефан сел на стул. Якоби взял пульт и прибавил громкость. Музыка заполнила комнату. Он лежал с закрытыми глазами и слушал.

Когда концерт закончился, он дрожащим пальцем нажал кнопку на пульте и положил его на живот.

– Я скоро умру, – сказал Якоби. – Это большое счастье – жить в эпоху после Баха. Мое личное летоисчисление знает только две исторические эпохи – до Баха и после Баха. Кто-то из поэтов даже написал об этом стихи, забыл его имя. Я удостоен великой милости – провести мои последние дни в обществе его музыки.

Он лег поудобнее.

– Но теперь музыка кончилась, и мы можем говорить. Что вы хотели?

– Меня зовут Стефан Линдман.

– Это мне уже сообщили, – сказал Якоби нетерпеливо. – Я помню вашего отца, я составлял его завещание. Вы же об этом хотели говорить? Но неужели вы думаете, что я помню содержание какого-то завещания? За сорок лет практики я составил не меньше чем тысячу завещаний.

– Там было упомянуто пожертвование в общество «Благо Швеции».

– Что-то такое помню – хоть и не уверен.

– Выяснилось, что это общество – составная часть шведской нацистской организации.

Якоби нервно забарабанил пальцами по одеялу:

– Нацизм умер вместе с Гитлером.

– И тем не менее в Швеции немало людей, передающих средства в эту организацию. Среди них много и молодых людей.

Якоби смотрел на него, не мигая.

– Кто-то собирает марки. Или спичечные этикетки. Ничего необычного в том, что кто-то коллекционирует отброшенные политические идеалы, я не вижу. Люди всегда тратят жизнь на чепуху. Например, бесконечные и ничего не говорящие сериалы – их создатели просто-напросто презирают зрителей, считают их законченными кретинами. Люди таращатся на эти серии и умирают, не досмотрев.

– Мой отец пожертвовал деньги этой организации. Он был нацистом?

– Я знал вашего отца как патриота с развитым национальным сознанием.

– А мать?

– Я ее почти не знал. Она еще жива?

– Умерла.

Якоби раздраженно прокашлялся:

– Зачем вы вообще пришли?

– Чтобы спросить, был ли мой отец нацистом.

– И почему вы решили, что я могу ответить на этот вопрос?

– Сейчас уже не осталось почти никого, кто бы мог на него ответить.

– Я уже ответил. Но мне интересно, почему вы решили меня побеспокоить.

– Я обнаружил его имя в списках членов нацистской организации. Я не знал, что он был нацистом.

– Какие еще списки?

– Я точно не знаю. Но там больше тысячи имен. Многие уже умерли. Но члены их семей продолжают вносить деньги.

– У организации должно быть имя. Как она там называлась? «Благо Швеции»?

– По-видимому, это некое добровольное объединение, но оно явно кому-то подчиняется. Кому – не знаю.

– Где вы нашли эти списки?

– Пока секрет.

– И ваш отец был в этих списках?

– Да.

Якоби облизнул губы. Стефан решил, что он пытается улыбнуться.

– В тридцатые – сороковые годы Швеция была вполне нацистской страной. Нацизм, в частности, был очень популярен среди юристов. Не только великий Бах был немцем. Швеция всегда заимствовала свои идеалы из Германии – литературные, музыкальные, политические. Так было до конца войны. Потом время переменилось, и мы стали черпать свои идеалы в США. Но не надо думать, что, поскольку Гитлер привел свою страну к страшной катастрофе, культ белого сверхчеловека и ненависть к евреям прекратили существование. Все эти идеи по-прежнему живы в сознании поколения, которому вдолбили их еще в юности. Ваш отец принадлежал к этому поколению, а может быть, и мать. И кстати, никто не уверен, что эти теории не возродятся вновь.