Бюро проверки - Александр Архангельский

Я сидел на подоконнике в сортире, наблюдал за возбуждённой абитурой у фонтана — и пытался понять, что случилось с Насоновой. Вспомнил нашу последнюю встречу, странные реакции, смутные оговорки; то ли что-то с ней тогда происходило, то ли я задним числом подставлял искомое в готовую формулу. Зачем она меня предупредила, что перебралась в Голицыно? Просто так, или чтобы я не стал её разыскивать, когда узнаю? И на чём они её поймали, если это правда? И что она действительно сказала этим? И где они её нашли? И чем это нам обоим грозит? И нужно ли срочно бежать к Сумалею, переступать через его запрет? И вообще — что теперь будет?

Неожиданно в сортир вошёл тот самый человек в неаккуратном пиджаке, с тонзурой. Увидев меня, улыбнулся, словно не было мучительного разговора:

— Романтически сидите, Ноговицын. Прямо девушка на выданье, а не философ. Книжки только не хватает.

— Книжки все остались у Насоновой, — беззлобно огрызнулся я и поразился самому себе.

Человек в неаккуратном пиджаке хрюкнул:

— Отлично сказано! Я вам тут не помешаю?

— Чувствуйте себя как дома.

— Покорнейше благодарю.

Он с издёвкой поклонился, вытянулся в струнку перед зеркалом, помассировал подглазья, проверил, не застряла ли еда в зубах, достал из портфеля расчёску, длинную, с тонкими зубчиками, и выправил косой пробор. Снял пиджак, отряхнул воротник и пожаловался:

— Просто даже не знаю, что делать. Летит и летит. Всё перепробовал, крапивными отварами, желтками, ребята привезли шампунь из-за границы. Бесполезно. Беда.

Посмотрел расчёску на просвет, сделал контрольный продув и зачем-то назвал настоящее имя:

— А зовут меня Денис Петрович.

— Очень приятно.

Денис Петрович, продолжая изучать своё отражение в зеркале, возразил:

— Это навряд ли. Хотя… Что там у вас случилось с киевскими? Не хотите поделиться?

— Прям так и сказать?

— Прям так и скажите.

— Денис Петрович, а зачем я буду на себя стучать? Вы же не сказали мне, откуда информация про книги.

— Ладно, сам займусь. Тогда до завтра.

— До завтра.

Я возвратился в деканат. Баба Оля, шевеля губами и водя по рукописи пальцем, тюкала по клавишам указательным пальцем. По-ста-но-вили…

— Ольга Семёновна, можно вопрос?

Баба Оля отчеркнула ногтем строчку, отключила «Оптиму» и сочувственно взглянула на меня. Куда девалась вся её неизрасходованная желчь? Тоном воспитательницы произнесла:

— Ты, Ноговицын, c кем там связался, чего натворил? Почему оттуда приезжают?

— Это я как раз хотел спросить… А Михаил Мироныча на эту встречу вызывали?

— Вызывали.

— А он что?

— Ваш Сумалей в своём репертуаре. Трубку снял, но молчит. Я говорю: алло, алло — не отвечает. Ну, я на всякий случай всё продиктовала, перезвонила через час, а никого. То трубку не берёт, то потом ту-ту ту-ту. Вы же его знаете. Опытный лис. Может, на дачу уехал, может что. Думаю, теперь до сентября: он же в отпуске, имеет право.

— А что стряслось-то? Вы не в курсе?

— Понятия не имею. Но телега не к нам поступила, напрямую спустили оттуда, — сболтнула баба Оля и шлёпнула себя по губам: — Молчи, молчи, молчи.

Но, включив свою машинку, полушёпотом добавила:

— Узнаю что про завтра — позвоню.

— А можно я сам наберу?

— Что, за маму боишься?

— Ей сегодня поплохело.

— Прости меня, Алёша, — неожиданно смутилась баба Оля. — Я же не нарочно. Павел Федосеич наорал… я на маме-то твоей и отыгралась. Ладно, в десять утра позвони. Я уже буду знать.