Смерть мужьям! - Антон Чиж

Всякому терпению бывает известный предел. Все сносил, был для него как отец родной, а подлый мальчишка, чем отплатил? Черной неблагодарностью. Кому только сказать: пять трупов на участке, да еще соседи хотят два подкинуть, дескать, ваш чиновник был, сказал, что со всем разберется. Завалил, подлец, покойниками! А ведь как хорошо и тихо без него жилось, мило, по-семейному. Все прикормлены и покорны, не то, что это – дикий. И как с ним справиться?

От подобных мыслей голова пристава забурлила. Огорчала Савелия Игнатьевича некоторая безнадежность ситуации. Отправившись в департамент, чтобы вымолить спасение, то есть отправить чиновника для особых поручений куда подальше, он встретил глухое непонимание. В Департаменте полиции случились очередные перемены: старого директора вроде снимали, нового еще не назначали, начальство боялось за определенные места. Так, что просителя вежливо выставили вон.

Но последней каплей, переполнившей долготерпение, стала просьба из 2-го участка Литейной части забрать себе дело убийства некоей Гильотон. За день – второй труп. Итого – восемь. Вот тут подполковника прорвало. Гладкое и ласковое личико «Желудя» собралось обезьяньей гримаской и заорал он так, что вздрогнул дежуривший на улице городовой.

Начальственный разнос коллежский секретарь Ванзаров снес с удивительным хладнокровием. Выслушав про «щенков», «всяких зазнавшихся господ» и «не таких голубчиков обламывали», не задрожал, не покрылся нервной дрожью, а напротив – спокойно заявил:

– Я просил выделить филерское наблюдение. Вы отказали. Несколько убийств можно было упредить.

Был шанс, что подполковника хватит удар и освободится вакансия пристава. Чему кое-кто в участке был бы рад. Но Желудь оказался крепышом. Содрав маску доброго дядюшки, покровителя чиновников и друга купцов, Вершинин-Гак явился настоящим: маленьким негодяем, служившим своему кошельку и никому более. Испугался Савелий Игнатьевич, что повиснут дела и сошлют его из центра столицы в захудалый уезд, где чистый воздух и нищие мужики. Биться с таким ужасом стоило, не считаясь ни с чем. Желудь дошел до пределов гнева, не соображая, что изрыгает. И только умолк, чтоб вздохнуть, как мальчишка сказал:

– Не извольте беспокоиться, господин пристав. Мне нужен еще один день, чтобы закрыть все дела.

Желудь решил, что ослышался, но юнец повторил четко и добавил:

– Если не справлюсь, то послезавтра подам прошение о переводе из вашего участка. И вину за нераскрытые дела возьму на себя.

Луч надежды пробил тучи отчаяния, но силы уже оставили подполковника. Растеряв должные слова, Савелий Игнатьевич только зло махнул: дескать, убирайся с глаз моих, неблагодарный.

Ванзаров строго поклонился и вышел.

Он был спокоен потому, что сыграл ва-банк. Иначе было нельзя. Перед собой не мог оплошать, а вовсе не старался угодить приставу. Кроме логики, больших козырей не было. Но Родион взялся с утроенной энергией. В первую очередь – за ум. Еще раз, изучив списки Смольного института, счастливых обладательниц шляпок и гостей бал-маскарада, он кое-что приметил. Логика нашла крохотное недостающее звено. А потому в билетную кассу вокзалов, в банки, в адресный стол полиции и почтовые отделения улетели срочные запросы.

Далее, собравшись с духом, что требовалось непременно, Родион покрутил ручку телефонного аппарата и попросил барышню соединить с канцелярией Министерства иностранных дел. Дождавшись, пока ходили за коллежским советником, и приятный голос вежливо и сдержанно сообщил «у аппарата», он сказал в черный рожок: