Ночной мотоциклист (сборник) - Виктор Васильевич Смирнов

Матвеич, водитель злополучного зилка, стоит на подножке в латаных валенках, опасаясь ступить в воду. Матвеич немолод, он и летом в валенках ездит — нажил на дорогах ревматизм.

Стрельцов объявляет очередной аврал. Андрей Иванович и Андрей Борисович, шлепая по лужам, заводят трос. Это девятнадцатилетние ребята, рыженькие, рябоватенькие, похожие друг на друга, как новорожденные котята. Величают их по имени-отчеству, чтобы не путать: у ребят одна фамилия — Косых.

— Цепляй к моему! — кричит Антон Паламарчук.

Ребята набрасывают трос на буксирный крюк. Грузовик взвывает и в бессильной ярости царапает ледяную корку.

Паламарчук, цыганисто-смуглый красавец с гвардейскими усами, выскакивает на подножку.

— Подгоняй свою таратайку, Стрелец!

Вездеход впрягается в упряжку.

— Давай за руль, а я буду командовать, — говорит мне Стрелец.

Новая неизведанная радость работы охватывает меня.

С того дня, как я приехал в Козинск, во мне словно жили два человека. Один, настороженный и недоверчивый, был действительно я. А второй — тот, который разговаривал, делал какие-то дела и совершал поступки, существовал сам по себе, как двойник.

И вдруг все слилось в одно целое и я живу по-настоящему.

— Давай, Михалев, трогай.

Осторожно отпускаю сцепление, чувствую: за спиной, как гигантская стальная пружина, натягивается трос. Машина словно в стенку уперлась. Вот подалась стенка. Быстрее и быстрее. Вытащили!

И снова тряский, неуверенный бег грузовика по заснеженному зимнику. Плохо подмерзшее болото пружинит под колесами, выгибается дугой. И снова один из грузовиков оседает среди кочек, пробив потревоженный торфяной настил. Аврал. Суета. Гомон. Потные лица.

Вот как они «бьются», зимние дороги в Саянах.

Колонна подтягивается к ведущей машине, чтобы приготовиться к новому рывку. В кабину заглядывает баянист Шукшин.

— Задержись, Стрелец. У Матвеича радиатор потек.

Там, в тайге, в поселке сорок шестой партии, геологи с нетерпением ждут нашего поезда. Но не только это заставляет спешить в «сорок шестую». Стрельцу удалось выяснить: в начале апреля Жорка Березовский действительно выезжал к геологам. Вместе с Пономарем. Матвеич видел: две машины готовились к дальней поездке. Березовский вез фураж для лошадей, а у Пономаренко кузов был закрыт брезентом.

Но удивительное дело — в записях этот рейс Пономаря не был отмечен. Матвеич, который хорошо знал местность вокруг «сорок шестой», помог неожиданной догадкой. В семи километрах от поселка геологов находилось одинокое зимовье, принадлежавшее родителям Пономаря. Зимовье давно пустовало.

Не туда ли отвез Пономарь загадочный груз? Это и предстоит нам проверить.

Темная, тяжелая туча показывается из-за сопки; стволы чахлых березок становятся вдруг ослепительно белыми на свинцовом фоне.

Матвеич спешит к нашей машине. Пот бисерными каплями стекает на его рыжую бороду.

— Кое-как залатали, Стрелец. Трогаем! Оттепель ожидается.

— Снегопад вижу, а вот оттепели не чувствую.

— Почувствуешь, когда поживешь с мое.

Колонна снова отправляется в путь. Щетки «дворников» смахивают крупные снежинки со стекла.

— Ну все, застряли, — с горечью говорит Стрельцов. — Поддувало не проскочим.

Через полчаса подъезжаем к Поддувалу. Так называется ущелье, в котором даже при тихой погоде бушуют сквозные ветры.

Сейчас Поддувало — как аэродинамическая труба. Метровые сугробы преграждают нам путь. Белый вихрь намертво закрывает густой творожной массой стекла. Стрелец выскакивает из кабины.

— Стоп!

Машины останавливаются впритык — буферами к буферу. Словно стадо белых слонов сгрудилось близ ущелья.

Стрелец устраивает «летучку». Становится совсем темно. Мокрый снег тает на лицах.

— Надо ждать бульдозера от геологов, — предлагает Матвеич. — Если посреди ущелья застрянем — засыплет.

С ним соглашаются. Оставляем у машин дежурного и идем к «шоферской избе». У самого входа в ущелье стоит этот просторный сруб, выстроенный для водителей, пережидающих непогоду.

Единственное окошко постепенно приваливает снегом. Зажигаем лампу. Ребята, кряхтя, расстилают на нарах полушубки и ватники.

Неунывающий Шукшин уже извлек из черного футляра свой баян и вполголоса напевает: «Ты не лякайся, що мерзнешь, лебедонько, от того витра та хмар».

— А у самого молодая жена дома. Вот такая она, шоферская долюшка, — бормочет Матвеич. — Не из рук в руки, а из мук в муки.

Постепенно обживаем избушку. Андрей Иванович и Андрей Борисович затевают вольную борьбу на нарах. Паламарчук читает приключенческий роман. Адам Лауринайтис извлекает из подкладки шапки иголку и начинает латать свой зипун. Время тянется мучительно медленно.

— А ну тихо! — говорит «близнятам» Матвеич. — Слышите?

Мы прислушиваемся. Ветер воет за окном.

— Машина!

— То Шукшин баян тронул…

— Машина, говорю!

Через минуту-другую слышим комариный гул мотора. По нашим следам пробирается чья-то машина. Не заблудилась бы в метели. В горах, накрытых плотным одеялом облаков, совсем стемнело.

— Андрей Борисович, Андрей Иванович! — приказывает Стрельцов. — Возьмите фонарик — и навстречу. Друг от друга не отходить.

Все явственнее шум двигателя. Хлопает дверца, приближаются голоса.

— Однако! — Стрелец с недоумением смотрит на меня. — Знакомый пожаловал!

В избушку, согнувшись под притолокой и оббивая снег, вваливается Пономарь.

— Здорово, парни! Прибыл к вам на подмогу. Возражений нет?

За спиной у Пономаря, дулом книзу, висит двустволка.

— Это на какую подмогу? — спрашивает Стрельцов. — Медведей стрелять?

— Начальство послало — на случай, если потребуется лишняя трехоска.

Пономарь располагается на нарах. Появление незваного гостя вносит в избу атмосферу настороженности. Чужеродное тело залетело на нашу орбиту.

— Неспроста Пономарь сюда прикатил, — шепчет мне Стрельцов.

— Это я понял… Ружьишко его мне не нравится.

— Мне тоже. Пойдем посмотрим на его машину.

Согнувшись под напором снежной бури, мы подходим к автомобилю Пономаря. Стрельцов заглядывает в кузов.

— Так и есть. Порожняком. Хочет что-то увезти с зимовья, прежде чем мы туда нагрянем. Переполошились они, Михалев.

— Володька! — предлагаю я. — Что, если мы как следует тряхнем этого Пономаря!

— «Тряхнем»! Его на пушку не возьмешь, стреляный воробей. А доказательств у нас никаких. Его надо с поличным накрыть, вот что! Пока не подавай вида…

В ущелье грохочет, завывает буран. Снег накладывает белые маски на наши лица.

Мы возвращаемся в избу. Ребята сгрудились вокруг Матвеича, как телята, слушают.

— …И были здесь, близ самого Поддувала, прииска. Его величества государя-императора золотые промысла. Старались, значит, на этом месте, старатели…

— А сейчас где эти прииска, Матвеич?

— Под снегом. Каждую весну приходит сюда старик Дмитриев. Самородок ищет.

— Про него я слышал. Чудной! — говорит Андрей Борисович.

— Почему чудной? — обижается Матвеич. — Я у него спросил как-то: «Зачем тебе самородок?» Говорит: «Хочу, чтоб школу построили на эти деньги или ясли. И чтоб табличка была: жил такой Дмитриев и пожертвовал свой единственный капитал… Хочу, — говорит, — след в жизни оставить».

— Ему-то что с этого следа будет? — спрашивает с нар Пономарь.

Матвеич сыплет на газетный обрывок махорку, хитро щурится.

— Ты вот по тракту