Край биографии - Денис Нижегородцев

– Вот вы молодец какой! – заметил Ратманов, но с издевкой.

– А Константин Иванович мне так понравился, что, когда в следующий раз попал в девятнадцатый век, в районе твоего рождения и побега матушки от биологического отца… именно я способствовал, чтобы твоим отчимом стал этот замечательный, кристально честный человек.

– Спасибо!

– Пожалуйста! А будучи в Нижнем, в теле Менделеева, еще и замолвил словечко, чтобы тебя в гимназию приняли, считай, в главное учебное заведение региона.

– Спасибо!

– И деньгами помог по первости, когда только схоронили Константина Ивановича.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! В пояс вам не поклониться? А Рябуху тоже вы прислали, сделав моим новым отчимом?

– Нет, Рябуха сам с усам. Так и так крутился вокруг, читай, самой судьбой был предназначен твоей матери…

Тут Ратманов впервые вышел из себя по-настоящему. Поднял свой бокал и с силой разбил об стену, декорированную красивой лепниной в стиле барокко.

– Мне он тоже не нравился, если тебе интересно, – заметил чиновник особых поручений.

Тогда Жора схватил с подлокотника кресла фужер самого Двуреченского, еще недопитый, и с той же силой метнул вслед за первым. За стенкой засеменили чьи-то ноги. Но хозяин вновь не дал их обладателю заговорить, гаркнув куда-то за дверь:

– Ничего не убирать, пока сам не скажу!

– Ладно. – Перебив посуду, Георгий немного успокоился и устало опустился в кресло. – Расскажите… кем вы были в следующих командировках? Мы же наверняка встречались?..

– Поиграем в «Что? Где? Когда?» – предложил Викентий Саввич.

– Не слышал о такой игре, – честно ответил Ратманов.

– Ну ты даешь!

11

– Пойми, у меня и без тебя забот выше крыши! – напомнил вскоре чиновник особых поручений. – В прошлом, вообще-то, я работал еще.

– Но время от времени приглядывали за тем, что со мной происходит?

– Поглядывал.

– Не убился ли я, грешным делом! Доказав свой ландаутизм… – пояснил Георгий.

– Типа того.

– Тогда дайте-ка угадаю! Году этак в девятисотом – девятьсот первом у меня была одна чудесная встреча с настоящим графом, не Львом Николаевичем, что обидно, а с Алексеем Толстым. Его судьба по не менее чудесному совпадению оказалась похожа на мою. Или это все была выдумка? А может, граф Толстой – это вообще вы?! – Жора захлопал своей мысли в ладоши.

– С Толстым знаком, – серьезно ответил Двуреченский. – Его рассказ – не выдумка. Известная в узких кругах история, из-за которой я и отправил Алексея к тебе…

– Не отправили, подослали!

– Корректнее: сделал так, чтобы вы встретились.

– Чтобы, после того как он доказал свое графское достоинство, я сделал бы примерно то же самое, отправился к Бугрову и начал претендовать на его миллионы!

– Ты – умный парень, рад, что в тебе не ошибся!

– Однако суровый Бугров сначала вас, а потом и меня чуть не спустил с лестницы. Не дал ни имени, ни миллионов.

– Все так.

– Кстати, – вдруг спохватился Жора, – а отчего вы сами не переселитесь в тело последнего представителя династии миллионеров? Это ж проще всего? Без всяких наследников, бастардов, хитроумных схем и необходимости раз в пару лет следить за тем, не свалился ли мне кирпич на голову? Почему бы не разбить его о голову самого Бугрова, став полновластным владельцем всех его предприятий?! – осенило Ратманова.

– Потому что кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится! – процитировал Двуреченский одну не известную Гимназисту книгу[69]. – А если серьезно, есть как минимум три причины…

Во-первых, Георгий якобы переоценил могущество Викентия Саввича. В прошлом тот бывал лишь наездами, выполняя сложнейшие миссии особой государственной, мировой, если не вселенской, важности. Управлять при этом еще и мельницами с пароходами желания как-то не возникало. Во-вторых, Бугровы знали, что охотников до их богатств немало, просто так ни кирпичом по голове, ни ножичком по сердцу в темном переулке не отоваришь. Последний представитель династии и сам кого хочешь в бараний рог скрутил бы. А ждать, пока тот помрет, все время держа наготове агента из будущего, готового в нужный момент прыгнуть в неостывшее тело, никто бы не стал. В конце концов, это не дело СЭПвВ, где вообще не должны были знать об этой операции.

– Мне кажется, последняя причина – самая главная! – предположил Георгий.

– Возможно…

Идем дальше. В девятьсот первом хитрый инспектор не обнаружился ни в теле Толстого, ни даже в теле Менделеева. Сын химика уже умер к тому моменту, а летуну из Службы эвакуации не дозволялось так долго занимать одно тело. Методом перечисления других жителей начала двадцатого века вышли на мутного хозяина Жоркиной квартиры в Питере. Тот всегда уходил по-английски и даже за квартплатой возвращался, когда хотел, вне всякого графика.

– Что ты хочешь? Дела… – прокомментировал Двуреченский.

На войне, по словам Викентия Саввича, Георгий оказался «в основном сам, без чьей-либо помощи». С прописыванием любовной линии у офицера ФСБ оказалось не очень. А когда Ратманов вознамерился «опустить» несколько военных лет, инспектор его перебил: нет, там они действительно встречались. Оставалось вспомнить, кто вел себя странно…

– Погодите-ка, Песоцкий, мой унтер?

– Забавный кадр, но нет. Сам по себе с головой не очень дружил.

– Не Михалок же…

– Михалок.

– Ах вы ж! – Ратманов чуть с кресла не свалился от нахлынувших чувств. – Дрянь вы, а не человек! Особенно в плену! Особенно после!

– Обижаешь… – Губернский секретарь едва сам не обиделся. – Я был веселым Михалком, который играл на гармошке и анекдоты тебе рассказывал.

– Не верю! А как же тот, второй, который потом ничего не помнил?

Второй оказался уже настоящим Михалком. И гнидой конченой, с чем не мог поспорить даже офицер СЭПвВ. Дело в том, что при переселении в чье-либо тело сознание его прежнего владельца вытесняется в странное и плохо изученное место. На Лубянке его называют отстойником душ. Там душа и томится, ну или плавится на раскаленной сковороде – толком этот процесс не изучен. Потом агент возвращается в будущее, а в освободившееся тело вполне может вернуться старый хозяин, прямиком из отстойника. Причем о том, каково там было томиться на сковородке, никто не рассказывает. У человека либо полная амнезия, которую списывают на удары по голове, последствия ДТП и другие травмы. Либо помнит только то, что происходило с его телом, пусть он им тогда и не управлял…

– И как было с Михалком?

– Да без понятия!

Слава тебе господи, подполковника Корнилова хотя бы не оказалось в теле Така, надзирателя из