Мне давно хотелось убить - Анна Данилова

Но она уже не слышала его. Выскользнув из-под одеяла, она одним движением сняла с себя крохотные трусики и голышом опустилась в горячую воду. Ее вдруг всю затрясло. Да, пожалуй, она слишком резко вскочила с кровати. Ей не следовало так поступать, теперь она может снова потерять сознание…

Но головокружение прекратилось. Юля расслабилась и, облокотившись на край корыта, закрыла глаза и несколько мгновений пребывала в блаженном оцепенении.

– Тебе не нужна мочалка, а, худышка?

– Нужна, – она, не открывая глаз, протянула руку, и в нее тут же вложили невесомую губку.

Она открыла глаза: ну, так и есть – детская розовая губка!

– А у вас есть ковш, чтобы полить мне на голову?

Купание длилось больше часа. Миша едва успевал набирать из котла горячую воду и уносить грязную или остывшую.

– Ты вообще-то кто? – спросил он ее, когда она, чистая и распаренная, стояла возле корыта на заменившей коврик тряпице, а он растирал ее тело жестким махровым полотенцем.

– Я? Да никто, вот кто.

Ей не хотелось говорить. Ей хотелось взлететь – настолько легко она почувствовала себя после этой нелепой, но такой своевременной и необходимой для нее бани. Она почему-то не стеснялась этого бородача-некрофила.

– Вы – маньяк-убийца? – спросила она его как раз в тот момент, когда он держал ее в своих объятиях, высушивая полотенцем ставшую похожей на гусиную ее кожу, и его лицо при этом оказалось совсем рядом с ее лицом. – Почему вы прячетесь от людей?

Он не отвечал, а она все задавала и задавала ему вопросы, ставшие почему-то необходимыми именно в эту минуту, вопросы, от которых все равно уже ничего не зависело.

– Вы меня сначала убьете, а потом изнасилуете, или наоборот? Что вы забыли в М.? Какого черта вы затащили меня в подвал и почему там так много крыс?

Он, улыбаясь, как если бы с ним разговаривал ребенок, качал головой – разве что не крутил пальцем у виска.

– Ну и разговорчики ты ведешь, дорогуша, и что это тебя тянет на такое? Книжек разных начиталась? Острых ощущений захотелось? Так вот, сейчас я тебя разочарую – никакой я не убийца и тем более не насильник.

Я простой работяга, который, как я тебе уже пытался втолковать, влип в одну историю…

– В уголовную?

– Может, и уголовную, я так до конца и не понял.

Я бы вообще ничего не понял, если бы мне не помогли…

Но это – отдельная история, и лет через пять-десять я тебе ее обязательно расскажу. А пока тебе вовсе необязательно знать что-либо обо мне. Пользуйся мной по своему усмотрению, принимай мои ухаживания, а когда поправишься, вспомнишь меня добрым словом.

Юля подумала, что за этими словами и за положительной внешностью может скрываться как злодей, так и нормальный, не лишенный добрых чувств, человек. Ведь не случайно же попали в его руки доверчивые дурочки-студентки? Наверняка и они клюнули на его добропорядочный вид, на солидный, будто у батюшки в церкви, голос, на внешнюю стать… Да разве может такой человек сделать что-нибудь худое?

– А вы не могли бы позвонить одному моему знакомому в М., ведь мы же в М.?

– Конечно… Где ж еще быть-то?

– Не могли бы вы позвонить одному человеку, чтобы сказать, что я здесь?

– Я бы с удовольствием, – развел он руками с крупными розовыми, как у поролоновых кукол, ладонями, – да только у меня нет телефона. Мы же находимся на самой окраине города, даже за его чертой… И если бы не снегопад, я бы уж давно сходил за хлебом или конфетами… Ты любишь конфеты?

Почему-то при упоминании о конфетах ей стало совсем уж плохо: из головы не шли убитые студентки. Он их что, ТОЖЕ кормил конфетами?

– ..хотя хлеб-то у меня еще есть, и масло, и сало. Ты любишь сало?

Она не успела ответить, потому что ее банщик куда-то ушел, а вернулся уже с чистой клетчатой мужской рубашкой, доходящей ей до колен (Юля проворно накинула ее на голое тело), и бледно-голубыми огромными джинсами, в которых она бы могла уместиться вся полностью.

– Нет, эти штаны я надевать не стану, спасибо.

– Тебе в постель принести поесть или сама на кухню пойдешь?

Она пожала плечами – какая ей разница?

– Мне все равно.

– Тогда поехали, – и он, ни слова больше не говоря, поднял ее над полом и понес на кухню.

Там было тепло, громко гудел газовый котел, пахло супом.

Желтая наваристая куриная лапша, густая от пупырчатых крылышек, сиреневых сердечек и розоватых печенок, оказалась восхитительной.

– Ты только сразу много не ешь, а то помрешь… – Миша придвинул к Юле мисочку с супом и большой ломоть хлеба. – Ну вот, считай, что воскресла… Так как ты оказалась в подземелье-то? Сама пришла или привел кто? Да еще в такую погоду? От тебя какой-то химической дрянью пахло…

– Думаю, меня усыпили при помощи какого-то средства…

– А кто, не помнишь?

«Так я тебе и сказала», – подумала Юля, стараясь не смотреть на сидящего перед ней человека, отношение к которому она никак не могла определить для себя: то ли бояться его и молчать, набрав в рот супа, то ли выложить ему все честно и просить помощи.

Ведь если она признается ему, что ПОМНИТ того, кто ее утащил с крыльца ерохинского дома, значит, живой она уже ОТСЮДА не уйдет.

Еще один вопрос интересовал ее: изнасиловали ее или нет? Ведь у нее настолько болело тело, все мышцы и суставы, так ломило внизу живота, что было довольно сложно определить, отчего это происходит: от того, что она провела несколько часов в холодном, кишащем крысами подземелье, или от того, что с ней уже успел развлечься этот рыжеволосый и бородатый мужичище?

– Ты вот все молчишь, а ведь тебя наверняка уже ищут, переживают… Ты, я вижу, девочка из хорошей семьи, где-нибудь в институте учишься, у тебя небось и жених есть… Я угадал?

– Угадал, – неожиданно для себя жестко и даже зло ответила она ему, – да только такие негодяи, как вы, убиваете ни в чем не повинных…

Она осеклась и почувствовала, как кровь жаркой волной прилила к лицу. Ей стало жарко, ее затошнило. Она явно переела этой куриной жирной лапши.

– Ты думаешь, что это я тебя туда притащил? – совсем назло, а как-то даже обиженно и очень тихо спросил Миша и качнул головой. – Ну уж и не знаю, как сделать, чтобы ты мне поверила.

– А почему у меня болит живот? Что вы со мной сделали? – закричала она, вскочив со стула и, прижав к груди сжатые кулаки, затряслась в беззвучном плаче.

Это были нервы. Они сдали. И была истерика, и слезы, а потом ее вырвало прямо на чистую рубашку…

* * *

– Как тебя зовут на этот раз? – услышал он голос Двойника и весь задрожал от отвращения к нему, такому чистому и благополучному, такому занятому и серьезному Тот, хороший, стоял возле окна и курил. Он был высок и строен, уверен в себе и всегда знал, что ему нужно от жизни, от каждого дня, часа и даже минуты.