Последнее купе - Андрей Воронин

– …Кафан говорил, и потом Балчи говорил, они везут героин какому-то Сивому, – донесся из кресла голос Лены Лозовской. – Но ведь вы не Сивый, правда?

Паша подошел к Жоре, толкнул его в плечо и протянул рюмку с чем-то темным и ароматным.

– Пей, Пятаков. Кафан еще та жопа, его счастье, что сдох. А что касается Балчи, то он никуда не денется, зелена вошь, хоть из-под земли выцарапаю. У него, кстати, сто семьдесят тысяч, которые Владимир Алексеевич привез – ты в курсе? И три моих пакета с дрянью.

Жора молчал.

– Ничего, максимум через две недели Балчи ибн Хадуров будет рыдать и кататься по полу в этом самом номере. Я бы еще мог забыть, что он просрал мой товар и клиенты второй день сидят несолоно хлебавши. Но твой отец… – Паша поднял рюмку и залпом выпил. – Такие дела спускать нельзя.

– Я тебе не верю, – сказал Жора. – Ты не Сивый. Так не бывает.

– Я не Сивый, понял? – крикнул Паша шоферу. – Запиши где-нибудь.

– Ты не Сивый, – кивнул Сухарь, рассматривая ногти. – А я манекенщица.

Сказав это, он подошел к Жоре и коротким ударом уложил его на пол, словно соломенное чучело. Когда Жора попытался встать на ноги, пол закачался под ним, в глазах помутилось, и сервант, показалось, вдруг напрыгнул на него, как живой. Послышался вскрик, вокруг загрохотало.

Потом он открыл глаза и увидел над собой Пашино лицо, и ровные белые зубы, между которыми туда-сюда ездил серебряный мундштук.

– Ладно, родственник, я тут малость осерчал, ты извини. Южная кровь-кипяченка, сам понимаешь. – Большая влажная ладонь потрепала Жору по щеке. – Ну, а что вызволил мой товар у Лойда, за это спасибо, тут я у тебя в долгу. Мы с Леночкой уже обсудили кое-что, она заявила, что ты герой, Чингачгук-большой змей. И еще назвала одно место, где якобы спрятаны мешки. – Паша улыбнулся от уха до уха. – Теперь, Жора, я хочу, чтобы ты повторил вслед за Леночкой те же самые координаты. И всех делов-то.

Жора поискал глазами, но нигде не увидел Лену, ее здесь не было. Где-то далеко в порту прогудел корабль, солнце лежало на полу неправильным желтым прямоугольником.

– Леночка в спальне, – кивнул Паша. – С ней все в порядке.

– Что мне за это будет? – спросил Жора. – Если я скажу?

– Ты, кажется, хотел увидеть большой мир.

– Это потом. Сперва я хочу получить Балчи. Если, конечно, ты и вправду тот, за кого…

– Балчи? – перебил его Паша. – Зачем тебе Балчи?

– Не твое дело.

– Он мой работник, Жора. Своих работников я наказываю сам. Я могу понизить его в должности, могу закатать его в степь или наоборот – в заполярку. Но если я буду раздавать своих людей направо-налево или отстреливать, как бешеных собак, на меня никто не станет работать, даже мой личный шофер.

– А я мог бы продать порошок и получить кучу денег, а потом уехать куда хочу и без твоей помощи.

– Очко склеится с непривычки, – мрачно заметил Сухарь.

– Этот гад застрелил моего отца! – крикнул Жора. – А тебе начхать! Семья, понимаешь, родственники какие-то!.. Нет, ты боишься, что некому будет на тебя горбатить!

– Не надо так, – мягко сказал Паша. Он плеснул в Жорину рюмку из коричневой бутылки, сунул рюмку ему в руку. – Арманьяк, между прочим. Владимир Алексеевич сильно его уважал, никогда не закусывал, из принципа. Нет, Жора, семья – это святое, ее обижать нельзя, она одна на всю жизнь, от начала и до самого конца, это как родина. Но вот Леночка, например, – Паша потеплевшим взглядом посмотрел в сторону запертой спальни. – Красивая девушка, умница, отчаянная! Сто очков из ста возможных, произведение искусства. И ведь она никакая мне не родственница, верно? Не родственница. Что ты скажешь, если ей оторвет голову лебедкой в порту?

Жора опрокинул в себя арманьяк, не почувствовав никакого вкуса. Что он скажет? Да все скажет, что ни попроси: шоссе Петрозаводск – Москва, сто шестнадцатый километр, поворот на Кандаву и еще полкилометра по грунтовке. Все равно ничего он с этим порошком поделать не сможет, Сухарь прав. Разве только если самому себе вколоть все пятнадцать пакетов и подохнуть. Неостроумно… Или нет, еще: можно оставить этот проклятый порошок гнить в поле, или пусть гусеничный трактор его переедет, перемешает с землей и навозом. Так ему и надо. Он ведь еще запаянный лежит в пакетах, дрянь такая, никто его попробовать даже не успел, а десять человек уже накрылись: Ахмет, Шуба, Кафан, сержантик тот Воронько, потом Чебур, Валентин, рыжий Хлус, Клим, Сарыгин… Девять. Отец десятый. А вместе с Леной будет одиннадцать.

– Значит, в самом деле арманьяк? – спросил Жора, кивая на коричневую бутылку.

– Дю-пей-рон, – прочитал Паша на этикетке.

Жора взял бутылку, посмотрел: точно «Дюпейрон».

– А ты, значит, Сивый? Тот самый?

Паша подвигал бровями.

– Чего в жизни не бывает, голуба.

Жора сказал:

– Ну, тогда заряжай еще.

Сухарь, прокашлявшись, наполнил рюмки. Паша поднял свою и сказал:

– Я хочу выпить за всю нашу большую семью. За родню. За кровные узы. Чтобы нас становилось больше и больше, чтоб мы размножались, как микробы, и все люди в конце концов чтоб стали Белановскими и Пятаковыми. Тогда им легче будет договориться друг с другом. Как ты считаешь?

– Положительно считаю, – отчеканил Жора.

– За Леночку Пятакову. Я просто остолбеневаю от нее, Жор, это высшая лига. Кем, интересно, она будет приходиться мне, если вы, это самое?

– Двоюродной женой, – подсказал Жора.

Паша выплюнул серебряный мундштук и рассмеялся.

А в окно по-прежнему било солнце, желтый прямоугольник распластался на полу, на том же самом месте, и было совершенно очевидно, что через час, и через шесть часов, и через двадцать четыре он никуда не денется, будет лежать, если только не зарядит снова дождь. Пространственно-временная петля, понимаешь. Аномалия.

– …Итак, я внимательно тебя слушаю, голуба. В оба уха, – сказал Паша, отсмеявшись.