Любопытство наказуемо - Энн Грэнджер

Инспектор Бенджамин Росс

После того как мисс Роуч заключили под стражу, мы с сержантом Моррисом вернулись в Лондон. Как вы, наверное, догадываетесь, нам пришлось преодолеть яростное сопротивление со стороны Чарлза Роуча. Он не желал смириться с тем, что с его сестрой будут обращаться как с обычной убийцей… как будто убийцы бывают необычными. Но мистеру Роучу оказалось трудно признать, что его сестра способна на убийство. Он все время повторял: должно быть, произошла какая-то ошибка. Однако ошибки не было: разум его сестры повредился от многочисленных переживаний, и она стала жертвой собственного умопомешательства. Его добрый друг доктор Лефевр, психиатр, специалист с мировым именем, согласился с тем, что люди, страдающие психическими расстройствами, часто предъявляют окружающим необычайные и несправедливые требования или рассказывают неправдоподобные истории, порожденные их больной фантазией.

Когда Роуч понял, что его возражения не принимаются во внимание, он попросил хотя бы не сажать его сестру до суда в общую камеру. Он предложил поручиться за нее, надеясь, что она избежит тюремного заточения.

Его предложение отклонили по практическим соображениям. Кристину Роуч нельзя было оставить в «Прибрежном», где следить за ней некому, кроме мисс Фиби. Сам Роуч не может оставаться в «Прибрежном» из-за своих дел. Он не мог поселить Кристину и в своем доме в Челси, так как туда переправили Люси. О том, чтобы Люси, которой Кристина Роуч нанесла такую травму, жила с теткой под одной крышей, и речи быть не могло. Вмешался главный констебль. Было решено, что до суда мисс Роуч поживет в доме старшего тюремщика на территории тюрьмы. Таким образом, ее отделят от обычных преступниц. Разумеется, соглашение потребовало расходов, но Чарлз Роуч за ними не постоял.

Ему пришлось довольствоваться выбранным решением; по-моему, больше всех были довольны старший тюремный надзиратель и его жена. Они получат щедрое вознаграждение за то, что будут три раза в день кормить мисс Роуч дурной едой и укладывать ее спать на грязном белье.

Лиззи уехала в Лондон вместе с Люси Крейвен. Доктор Лефевр тоже вернулся в столицу, к своим пациентам, и не показывался нам на глаза. Но мне казалось, что он еще скажет свое слово.

При поддержке Данна я изложил обстоятельства дела начальнику полиции. С его одобрения мы отправились в магистрат, где получили предписание, которое позволило мистеру Чарлзу Роучу взять под опеку малолетнюю девочку, названную при рождении Луизой Крейвен (имя, возможно, сменили), которую в апреле сего года сдал в уайтчепелский работный дом человек по имени Джетро Бреннан. Роучу так не терпелось хоть как-то оправдаться за прошлое, что он горел желанием разыскать свою внучатую племянницу.

К приходским властям я решил взять с собой сержанта Морриса. Хотя я находился на службе, а у мистера Роуча имелось предписание, не говоря уже о том, что он имел все права на ребенка (как будто право и закон всегда идут рука об руку), я боялся, что чиновники начнут тянуть время.

В то время уайтчепелский работный дом располагался в центре квартала Спиталфилдс, на Валланс-роуд. Мы заранее предупредили о своем визите и отправились туда в кебе. На запруженных народом улицах Уайтчепела Чарлзу Роучу стало сильно не по себе. Конечно, он тревожился за судьбу малышки, но, кроме того, боялся и за себя. А ведь мы находились совсем недалеко от тех мест, где его предок в свое время открыл небольшую шелкоткацкую мастерскую! Я знал, что здесь, в перенаселенных домах, до сих пор живут ткачи, но их продукция составляет лишь крошечную долю от производимого на крупных северных фабриках.

Во времена Джона Роуча, портрет которого висел в «Прибрежном» и которым его потомки очень гордились, Уайтчепел считался районом респектабельным и процветающим и там селились трудолюбивые гугеноты. Теперь же, по-моему, мало найдется в Лондоне мест более густонаселенных и менее здоровых, и уж явно нет в Лондоне районов таких пестрых. Уайтчепел стал вместилищем бедняков со всех уголков Европы и стран за ее пределами. Огромные семьи живут скученно и дышат миазмами. По дороге мы слышали разноязыкую речь — здесь поистине вавилонское столпотворение! В лавках продавали незнакомую еду. Сержант Моррис пришел в ужас — он считает самым экзотическим блюдом на свете заливного угря.[4]На каждом шагу нам попадались ломбарды. Покупатели осторожно перебирали ношеную одежду и разрозненные горшки и кастрюли, разложенные на тележках прямо на улице.