На раскаленной паутине - Михаил Март

— Вряд ли я смогу тебе помочь, Журавлев.

— А я в помощи не нуждаюсь. Зачем тебе хлеб у адвокатов отбирать?

— И что же, по-твоему, я могу сделать?

— О твоих возможностях я не знаю. Лично я собирался проникнуть в сейф господина Рубина, что находится у него за книгами в каюте «Орегона». Забрать конверт, очень похожий на тот, что ты мне однажды подарил, и передать его прокурору Емельянову. Что называется — программа минимум. Слабо, подполковник?

— Почему же Емельянов не даст ордер на обыск?

— А яхта принадлежит престижному клубу, а не лично Рубину, а против клуба у нас ничего нет.

— Я подумаю, что можно сделать. Я знаю, где искать еще один конверт…

Договорить он не успел. Дверь кабинета распахнулась, едва удержавшись на петлях. Вихрь внес в помещение разъяренного Духонина. Его багровая физиономия выражала торжество и злобу одновременно.

Он подошел к Журавлеву, как к невесте, которую от него всю жизнь скрывали под чадрой. Глянул ему в глаза и со всего маху врезал кулаком в лицо. Конвоиры дрогнули, Елистратов не шелохнулся.

— В камеру эту сволочь, и все его дела ко мне в кабинет! Отскакался, жеребец безрогий!

Замечания о рогах никто не оценил, но повалившегося на пол мужика подхватили под руки и поволокли к дверям.

— А ты, Елистратов, сейчас же сменишь свой кабинет на место дежурного по управлению. До девяти утра, до новой смены. Понял?

— Полчаса назад дежурство принял капитан Сухарев.

— Подменишь его. Сухарев мне нужен на оперативной работе. Выполняй! От него преступники не бегают.

Духонин решил привязать его к стулу и нейтрализовать таким образом. Значит, готовится какая-то серьезная акция. Ничего. Можно и до утра потерпеть. А потом уж…

Елистратов не знал, а Журавлев не успел ему сказать, что завершить дело надо к утру. До девяти. Но разве все упомнишь, когда голова идет кругом.

До первого этажа, где располагались камеры предварительного задержания, Журавлев дошел сам. Так, тряхнуло немного, и губу прикусил. Мелочи. Его загнали в самую дальнюю камеру в конце коридора. Дальше только стена. Правда, там уже сидел какой-то сморчок. Видать, тоже особо опасный. Метр с кепкой, и испуга в глазах больше, чем звезд на небе.

Все правильно. Карлуша Угрюмый страсть как боялся крупных мужчин. Да еще небритый и с разбитой губой. Кошмарный тип!

— Вот тебе приятель, Хорек. Теперь вам веселее будет. Молись, может, он тебя не съест сразу, а до утра припасет к чаю.

Конвоиры загоготали, и тяжелая дверь камеры захлопнулась. Трижды щелкнул замок.

Коротышка забился в дальний угол. О мебели здесь не позаботились. Дощатый настил с приступочкой — и все радости.

Журавлев растер запястье после наручников и сел на приступок.

— Кем же ты так напуган, приятель? — спросил он, сидя к Угрюмому спиной.

— Я… Я ничего не боюсь. Просто люблю одиночество. Привычка, понимаете ли.

— Значит, били тебя часто.

— Почему часто? Не очень… просто…

— Не дергайся. Меня твои проблемы не интересуют. А камера иногда приносит пользу. Спешить некуда, есть время подумать, осмыслить просчеты.

— Я четверть века из своей жизни осмысливаю просчеты. И все равно возвращаюсь сюда.

— Значит, что-то не додумал. Тугодум. Большой недостаток для твоей профессии.

— Что вы знаете о моей профессии?

— А я по рукам читать умею. Ясновидящий. Посиди еще немного и подумай.

— «Немного» — это лет пять. Я выйду в шестьдесят. Пенсионный возраст, а закрома пусты. Не состоял в профсоюзах и остался без пенсии.

— Тухлое дело. Как тебя зовут?

— Хорек.

— Рад познакомиться. Тигр!

— Тигр? Не слышал о таком.

— Вадим Журавлев.

— А, понимаю. Карлуша Угрюмый.

— Неплохой зоопарк. Звери есть, клетка надежная. Зрителей не хватает.

— Шутник. Вот придет дрессировщик в лице полковника Духонина — и тут же язык прикусишь.

— Губу уже прикусил.

— Как Духонин стакана два опорожнит, так его тут же тянет камеры инспектировать. Ладошки чешутся. Видел его пампушку?

— Ничего особенного. И потом: наша камера последняя, пока очередь дойдет, он уже выдохнется.

— Оптимист. Полковник не человек, а паровоз.

— Чем же ты ему насолил? Посмотришь — слезы наворачиваются. Муху-то и ту убить не сможешь.

Хорек осмелел, выбрался из угла и сел рядом с соседом по несчастью.

— Мух я не трогал. Зато сейфы вскрывал, как банки с сардинами. Когда постарел, стал открывать гостиничные номера. Прибыль не та, но силы сохранил.

— Много здоровья на сейфы уходит?

— Ужас. Напряжение, слух, пальцы, цифры, счет — и никакого расслабления. Час работы — год жизни. Когда-то я гремел. Слышал про филиал «Инком-банка»?

— Твоя работа?

— Один сработал. По их же наводке. Им отчетность в Центробанк сдавать надо, а они проворовались. Все на ограбление списали. Мне сто тысяч отстегнули, а, по газетам, я сто сорок миллионов уволок. А однажды на государство работал. Обхохочешься. Во Внешторгбанке замдиректора бумажку с кодом потерял. Денег там не было. Одни документы. А как открыть? Специалиста из фирмы звать? Так они в Швейцарии живут! Услуги и дорогу оплати, да еще жди пару дней. Меня из камеры «Матросской тишины» прямо в банк доставили. Поработал часок с «Фредериком» и открыл. Мне потом в камеру телевизор за это поставили и зону подобрали элитную.

— «Фредерик»?

— Фирма. Хорошо ребята ящики колотят.

— А «Биг бокс трайф»?

— Ничего, но до «фредерика» не дотянет. Ты тоже по этому профилю?

— Я салага по сравнению с тобой. Просто сегодня напоролся на такой ящик. Три номерных замка.

— Мура! Они завязаны общей цепочкой. Видом пугают. Один откроешь, остальные — дело пяти минут.

— Хорошо. Уговорил.

— О чем ты?

— Откроешь мне такой ящик, выпущу тебя на свободу.

— Шутишь?

— Отчасти. Вдруг повезет? Я человек везучий. Пятьдесят на пятьдесят. Судьба со мной играет в погремушки. Даст по морде, затем погладит по головке. Врежет в челюсть — и водички поднесет. В последний раз я получил от нее оплеуху и попал сюда. Вот сижу, жду, когда она меня на крылышках вынесет на свободу.

Глухой, словно сдавленный голос произнес:

— Крылышки готовы, пора взлетать.

Арестованные вздрогнули и осмотрелись. Никого!