В чертополохе - Иван Дорба

Штраймел получил обе записки только 28 октября. Первая была отправлена 25-го, вторая — 26-го.

— А что обозначают эти записки? — спросил Абрам Штольц.

— Ясно. Остапенко включен в операцию. Двадцать девятого, тридцатого или тридцать первого быть в полной готовности. Петра поведут по Внебовстовпеной до Липковой и Вризаной. Он там будет прогуливаться в течение часа, от четырех до пяти вечера, эти три дня. Полчаса сначала по Вризаной, вторые полчаса по Липковой. От угла Внебовстовпеной и справа у четвертой липы есть железный люк канализации…

— Немцы не дураки, они знают про львовскую канализацию к посадят туда охранника с винтовкой, — заметил Абрам.

— Немца уберет Беня-водопроводчик, лихой бандит сказал: «Брось хлопоты и бессонницу, зачем немцу иметь разочарование в своей сладкой жизни, он туда не полезет, это говорю тебе я, Беня Шпигельман!» Беня говорит железно, и пусть, Абрам, тебя ничто не волнует, я тоже имею интерес освободить моего друга Остапенко.

— А як буде з Олигом, чи Непомьятайком?

— Це вже твое дило. Поведешь его в Жежию, в ту хату, а ночью вдоль полотна на северо-восток и прямо до Фрегуловки. Ясно? Там уже грубиянить будет мой друг Остапенко. А ксива мосье Олегу уже готова. Настоящий аусвайс, подписанный нашим уважаемым ясновельможным визитатором и головою миста Долянским, а также начальником украинской полиции майором Питулем, холера им в бок! И чтоб им было плохо, а вам хорошо!

— Тебе чего, пацан? — обратился Штраймел к внезапно вбежавшему в комнату маленькому продавцу газет на Краковском базаре.

— Вот, велели передать; все бросил, прибежал, — и мальчик протянул записку.

— «Тридцать злотых, как договорились. Жду Ивана в тот же час», — прочитал Штраймел. — И, повернувшись к мальчику, спросил: — Кто тебе дал записку?

Мальчик довольно точно описал внешность Чегодова.

— Тютелька в тютельку, пацан, имей свои тридцать злотых, чтобы ты был жив-здоров, мой дорогой коллега! Бери в руки ноги и беги к Бене-водопроводчику и скажи, чтоб он дал тридцать злотых, не сорок и не тридцать один, а тридцать злотых. Ты меня понял, Додя? Тридцать! Чтоб потом не видеть твои слезы… Беги!

Газетчик со всех ног кинулся из комнаты.

— Ты, Абрам, завтра, когда стемнеет, пойдешь на Вулецькую, шестнадцать, — это квартира Штрейхера Франца. Правильно? Встанешь у телефонной будки и там будешь ждать, пока придет Непомьятайко. Правильно?

— Ты, Абрам, наймудрийший хлопец у нас, — хлопнув Штольца по плечу, весело сказал Бойчук, — и усе кажешь правильно! На Вулецьку чи на Крашевского у Гадкевича!

* * *

29 октября, рано утром, Эрих Энгель поехал осмотреть место, где должна была произойти операция по захвату одного из руководителей партизанского отряда, который, согласно показаниям Остапенко, назначил ему конспиративную встречу. Гауптштурмфюрер отнесся к заявлению Чегодова и признаниям Остапенко недоверчиво. «Скорей всего Остапенко врет, но какая-то цель у него есть, и надо ее разгадать. А Чегодов просто ему поверил. За него просил Клавдий Фосс, хочет его взять с собой в Одессу. Странное впечатление производит этот Чегодов. Ходит не по земле. Даже сентиментальный. В разведке ему делать нечего. Такой мне не нужен, пусть себе едет. И все-таки…»

Мысли гауптштурмфюрера прервал шофер, спросивший, где именно ему следует остановиться.

Энгель с утра был несколько рассеян. У него было прекрасное настроение. «Битва за Москву подходит к своему завершению. Преследуя остатки войск Брянского фронта, передовые части армии генерала Гудериана сегодня подошли к Туле», — эта радиосводка освободила его от гнетущей, в последние дни какой-то необъяснимой, тяжести. Он даже начинал побаиваться, уж не заразился ли тифом, который свирепствовал в это время во Львове.