Семь причин убить ваших гостей - К. Дж. Уиттл

– Он прознал, что Эмилия обожает Джейн Остин, пешие прогулки и блестящие туфли. Так что на день рождения он подарил ей первое издание «Гордости и предубеждения», членство в Ассоциации любителей пеших походов и розовые блестящие сапожки, – вспоминает Фергус. – Потратил все кредитные деньги на подарки и думал, что она у него в кармане. Но та взбесилась! Обвинила его в шпионаже и бросила.

– Идея хорошая, но Тристан был слишком настойчив! – смеется Эдди.

– Извините, о чем это вы? – спрашивает Вивьен, снова вслушиваясь в их разговор.

– О, Тристан рассказывал вам о своей шпионской программе?

– Я знаю о «Моралии», но то была не шпионская программа, а софт для ведения профилей сотрудников… – Вивьен вдруг вспоминает слова священника о «Моралиях» – старинном религиозном тексте.

– Ну, как бы он ее не называл, он разрабатывал ее еще в универе. В ранних версиях она использовалась для шпионажа за девушками, которые ему нравились. Он предлагал им помощь с ноутбуком, тайно устанавливал «Моралию» и затем – узнавал о них все, что могло ему понадобится. Последние покупки, музыкальные вкусы, запросы в интернете… – объясняет Фергус, и Вивьен внезапно становится не по себе.

– Программа-то работала идеально, а вот флиртовал Тристан так себе, и девушки не велись, – объясняет Эдди.

– Ну, зато вы все сблизились с ним в его последние годы, – говорит Вивьен.

– Кажется, с ним виделся только Дэйв, они обменялись парой сообщений. Лично я не видел Тристана с университета, – сообщает Фергус.

– Я тоже, – пожимает плечами Эдди. – Его выгнали после той драки, так что мы даже на выпускном не смогли пообщаться.

Вивьен переводит взгляд с одного на другого, на третьего и понимает, что они не лгут. Почему же Тристан сказал ей, что они видятся каждый месяц и даже планируют вместе отдохнуть? И почему он не упомянул, что его выгнали из университета за драку? Тристан – и драка?

– Можно вас кое о чем спросить? – говорит Вивьен. – Тристан носил очки в университете?

– Ага, – кивает Дэйв, – без них он ничего не видел.

Осушив свои пинты, трое парней (нет, мужчин) встают и прощаются. У них план, говорят они Вивьен, вернуться на поезде в Лондон и выпить за друга во всех пабах, где они вместе бывали студентами. Глядя им вслед, она улыбается про себя при мысли о том, какое их ждет похмелье, и о том первом – ужасно грустном – похмелье Тристана.

Потянувшись за тростью, Вивьен поднимается – и поражается тому, как трясутся ее собственные колени. Как ее отцу удавалось прикончить бутылку виски за вечер субботы и гордо ходить трезвым? Она заглянет в туалет, а потом поедет сразу домой, решает Вивьен. В дамской комнате, стоя у зеркала, она вытаскивает из сумочки помаду и аккуратно подкрашивает губы. Последний взгляд на свое отражение – и Вивьен ахает при виде Тристана прямо за ее плечом.

– О! – Вивьен оборачивается, но здесь только она одна.

В зеркале она теперь видит только сушилку для рук возле своего плеча. Вивьен сжимает руками раковину, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Врач предупреждал ее, что галлюцинации – побочный эффект гипоксии, со временем они должны пройти. Скорее всего, две большие порции виски, принятые слишком рано, слегка ее взбудоражили.

– Спасибо, что прочли заупокойную, – раздается голос, и Вивьен снова ахает.

Но на сей раз это не галлюцинация. Из кабинки выходит Сьюзен. Тени под одним ее глазом так сильно размазались, что стали похожи на фингал.

– Простите за то, как я себя вела, пока вы лежали в больнице, – глядит она на отражение Вивьен в зеркале.

– Даже не переживайте об этом. У вас был шок, – отмахивается от извинений Вивьен. – Как думаете, что бы Тристан на все это сказал?

Сьюзен даже минуты не раздумывает:

– О, ему бы не понравилась вся эта суета. Он никогда не любил сборища, даже в детстве.

– Правда? Каким он был в детстве?

– Необычным мальчиком, вот уж правда. Мы с Джимом всю жизнь за него тряслись. Мой муж и я не из тех, кто много говорит о чувствах. Каждый из нас привык справляться с переживанием. А вот у Тристана постоянно случались эмоциональные всплески. Он то ненавидел меня, то в меня вцеплялся. Иногда становилось неловко…

Все это Сьюзен говорит отражению Вивьен в зеркале. Кажется, ей проще смотреть туда.

– Представляю, как это было трудно, – произносит Вивьен почти шепотом, чтобы не разрушить странные чары, навеянные алкоголем и зеркалами; только бы дверь не открылась и никто не вошел.

– Понимаете, он ведь нам не родной. Мы с Джимом годами пытались завести ребенка. У меня случался один выкидыш за другим, что чуть не разрушило наш брак. Джим даже съехал от меня на несколько месяцев. В те времена о таком старались не распространяться. Джим клялся, что ему хватает для счастья лишь его и меня, и ребенок вовсе не обязателен… Но мне он был нужен. Мне так хотелось покачать его на руках. Только об этом и могла думать.

– Сочувствую, – шепчет Вивьен.

Она думает о собственном ребенке, который ушел из мира, прежде чем окреп, и о годах невысказанного желания полюбить любое другое дитя.

– Однажды вечером за ужином Джим рассказал мне о своем друге, который работал санитаром в больнице. Он нашел мальчика, брошенного в вестибюле. Мать родила его, а потом сбежала. Представляете? Джим просто рассказал мне интересную, на его взгляд, сплетню, но я уже не могла перестать думать о ребенке, этом оставленном сиротке… – Глаза Сьюзен уже были на мокром месте, грудь вздымалась и опускалась под тяжестью рассказа.

– Что было потом?

Хотя Вивьен догадывалась и сама, ей хотелось услышать это от Сьюзен.

– Я умоляла Джима привезти этого ребенка к нам, говорила, что он мне нужен. Мне сейчас стыдно за это, но я даже сказала, что нашему браку конец, если не будет по-моему. – Ее голова опустилась от воспоминаний о том отчаянии. – И каким-то образом он это провернул – не спрашивайте меня как. Две недели спустя ребенок был у меня на руках, и мы назвали его Тристаном.

Воцаряется тишина: Вивьен, погруженная в историю Сьюзен, практически чувствует, с каким облегчением и радостью та ощутила вес младенца на руках.

– Вы явно очень его любили!

– Да. Надеюсь, он это знал. В младенчестве он сильно страдал коликами, но я не жаловалась, даже когда он плакал всю ночь. Я была так счастлива! Часами качала его на руках, пока ему не удавалось заснуть. Эх, если бы утешать его было так же легко,