Мораторий на крови - Марк Фурман

— То будет, Олег, необычный ужин, — предупредил директора Калистратов. — Фальковский решил созвать на девятый день после расстрела маньяка родных тех, кто погиб от его рук. В общем, он хочет вместе с близкими людьми помянуть жертв Милославского, отметив справедливость смертного приговора, как бы в противовес недавнему правительственному мораторию об отмене смертной казни.

Крылов, знавший Калистратова еще с детства, закончивший с ним одну школу, тем не менее уточнил:

— А городские власти или те же органы, я имею в виду прокуратуру и суд, поставлены в известность?

— Это будет сугубо частное мероприятие, старик. Ты должен понять, прежде всего, Анатолия, ну и меня заодно. Допустим, наша редакция заказывает банкет, и я за своей подписью предоставлю тебе официальное отношение.

— Разве что так… — в раздумье согласился Крылов. — Значит, обычный банкет на сорок персон. А повод?

— Тут без дураков. Допустим, я отмечаю свой день рождения, ровно неделю назад мне пятьдесят четвертый пошел.

— Что ж, поздравляю. Мог бы и заглянуть по такому случаю, ведь давненько не виделись. Посидели бы, поговорили, вспомнили свои пацанские годы. А оркестр, музыка?

— Этого не надо. Все с собой захватим. А твое неофициальное приглашение принимается на будущее. Как-никак одноклассники…

К шести вечера вестибюль ресторана был переполнен. Почти все присутствующие пришли в строгой, без излишеств, одежде, с преобладанием черных и темно-серых тонов. Большинство мужчин, несколько женщин толпились в вестибюле у курительной комнаты, кое-кто с усталыми, красноватыми от слез глазами. В тон негромким разговорам звучала «Аве, Мария» Шуберта.

Калистратов, разговаривая по мобильному, подошел к Фальковскому, обнял за плечи.

— Питерские только что прибыли скоростным экспрессом. Едут еще одиннадцать человек, встречаем и сразу за столы.

Рассаживались семьями, знакомые жались друг к другу. На отдельном столике у раскрытого окна солнце дробилось о хрусталь шестнадцати бокалов со светлым вином, покрытых квадратиками ржаного хлеба. Рядом, вдоль стены, — шестнадцать фотографий жертв маньяка в темных траурных рамках. Дивно красивые молодые лица, некоторые с улыбками…

Первым с рюмкой в руке поднялся Калистратов.

— На этих снимках они еще живут… — Редактор обратил взор к фотографиям. — Друзья, вы знаете, по какому поводу мы сегодня собрались. И пусть каждый скажет свое слово. Начнем с инициатора встречи — Толи Фальковского.

Анатолий, отодвинув стул, медленно поднялся.

— Все, кто здесь присутствует, — начал он, — близкие по несчастью. Потеряв самых дорогих людей — дочерей, жен, подруг, — мы словно породнились между собой. И вот правосудие свершилось. Мне кажется, Господь услышал наши молитвы. Ведь в Библии сказано: «Кто прольет кровь человека, того кровь прольется рукой человека, ибо человек создан по образу Божию». Мы все знаем: недочеловек, совершивший страшное зло, кровожадный убийца и маньяк Милославский расстрелян. Ровно девять дней назад и, к счастью, вопреки принятому в тот же день несправедливому мораторию на исполнение высшей меры в России. Чокнемся и возрадуемся его смерти, возмездие все-таки свершилось, прошу выпить за это. Пусть день его казни станет памятным для всех, кто присутствует за этим столом, и для тех, которые не смогли приехать.

В волнении Фальковский взмахнул дрожащей рукой, Ирина протянула ему рюмку с водкой.

Потом, по предложению Калистратова, пытавшегося, впрочем, безуспешно, как-то руководить застольем, стихийно брали слово родные погибших. Одни, взяв себя в руки, говорили без слез, других, в большинстве женщин — душили рыдания. Не чокаясь, поминая девушек поименно, почти не пьянея, пили часто и помногу в основном мужчины, многие женщины тоже не составляли исключения.

Когда Маргарита Никольская, приехавшая из Санкт-Петербурга, вдруг покачнулась и, опрокинув стул, упала в обморок, потребовался врач. Таковой нашелся как раз среди питерцев, — уже в годах, седой как лунь невропатолог Кулешов. Доктор, потерявший дочь, привычно захватил в поездку медицинский кейс с лекарствами. Полагая, что драматичная музыка «Реквиема» слишком сильно действует на присутствующих, кто-то сменил траурную мелодию великого австрийца на диск с песнями Окуджавы.

После одиннадцати вечера начали расходиться. Незнакомые, породненные общим горем и разом ставшие близкими друг другу люди, обменивались телефонами и адресами. Слез почти не было. Уходя, родные уносили с поминального стола фотографии погибших. Шестнадцать бокалов, прикрытых кусочками хлеба, решили оставить нетронутыми…

— Такого у нас еще не было и дай-то бог, чтобы никогда не повторилось, — произнес, прощаясь с Фальковским, директор «Ассамблеи» Крылов.