Маска ночи - Филип Гуден

Входная дверь была открыта. В это утро я уже ушел от опасности. Теперь я готовился подвергнуться ей снова.

Я крепче сжал шпагу Джека и толкнул дверь. В противоположной стороне пустого коридора стоял человек. На нем был плащ и придававший ему сходство с птицей капюшон, к которому я уже привык. Мое сердце часто билось, от бега, страха и волнения. – Здесь никого нет, – сказал человек. – Ни вдовы, ни детей. Они все забрали.

Я сглотнул и ответил:

– Должно быть, они знали, что ты появишься.

– Закрой дверь. Черт побери, как здесь холодно!

Мне показалось, что он задрожал.

– Возможно, ты болен, – сказал я. – Как доктор Бодкин.

– Закрой дверь.

– Если ты снимешь свой капюшон.

Одной рукой он стянул с себя головной убор. Другой он сжимал тонкую белую трость, которой тыкал и ощупывал мертвых.

Я толчком закрыл дверь. В коридоре было довольно темно – единственным источником света была комната сбоку. Мне, впрочем, не требовалось яркого освещения, чтобы опознать Эндрю Пирмана, подмастерья доктора Ферна. Его лицо, теперь без маски, не изменилось. Оно по-прежнему выглядело так, будто его скоблили и царапали.

– Я доверил доктору Бодкину разобраться с тобой, – сказал Пирман.

– Он был занят другими делами. Кроме того, он сказал мне, что он не убийца.

– Надо было самому закончить работу.

– Зачем ты поменял туфли доктора Ферна после представления? – спросил я и посмотрел вниз на его ноги. На нем были те самые простые башмаки, которые я в последний раз видел на Ферне, выходившем на сцену играть брата Лоренцо.

Пирман был смышлен. Он не стал разыгрывать неведение, притворяясь, что не знает, о ком или о чем я говорю. Он, видимо, понял, что либо я, либо он (или же мы оба) уже почти пришли к развязке.

– Потому что он надел мои. У нас примерно один размер. Он одолжил их у меня, потому что они больше подходили для… Кого он играл?

– Монаха. Я высказал кое-какое замечание о его обуви, даже и не думал, что он прислушается к нему. Но почему ты снова поменял башмаки, когда твой хозяин был уже мертв?

– Потому что это были мои башмаки, говорю тебе. Простой подмастерье не может иметь нарядные туфли с серебряными пряжками.

– Верно, – сказал я. – Так же, как актер не может носить оружие.

Я приметил, что на Пирмане были туфли его хозяина, пока он стоял в смятении возле запертой комнаты во дворе таверны. Приметил, но по-настоящему не осознал. Когда я в следующий раз обратил внимание на эти башмаки, они снова были на ногах доктора.

– В том, чтобы взять туфли мертвеца, нет преступления, – сказал Пирман, – особенно если это твои собственные туфли.

– Не преступление, отнюдь, но это тебе и в голову не должно было прийти.

– Почему нет? – спросил Пирман.

– Ты был совершенно растерян. Настолько потерял рассудок от горя, что не мог и подумать обменяться туфлями с покойником, кому бы они ни принадлежали. Ну как же, я сам слышал, как ты стонал и звал доктора по имени.

– Он тогда еще не был мертв, – сказал Пирман. – Поэтому я и кричал, чтобы перекрыть его стоны.

Затаив дыхание, я ждал продолжения.

– Он должен был уже умереть, но не умер.

– Что ты сделал с ним?

– Заколол его, пока ты бегал за помощью.

– Не понимаю, – сказал я, скребя затылок в замешательстве – отчасти истинном, отчасти притворном. Только бы он продолжал говорить…

– Все очень просто, Ревилл. Мой хозяин был очень близок к тому, чтобы открыть мои тайные труды, мою работу по сбору трупов для доктора Бодкина.

– И твою собственную работу для себя.

– Я имею право на некоторую прибыль.

– Оставим это в стороне. Расскажи мне, почему доктор Ферн должен был умереть.

– Мы разговаривали до начала вашей пьесы. Он уверял меня, что почти раскрыл ужасный заговор, кощунственное дело, в котором был замешан Ральф Бодкин. Он верил, что тот, другой, резал трупы. Все мы были в опасности. Я вынужден был действовать без промедления. Не думаю, что доктор Ферн вообще подозревал меня, хотя он смотрел на меня как-то по-особому. Ну, тем легче мне было сделать то, что я сделал.

Я вспомнил краткий разговор между Ферном и Пирманом, свидетелем которого оказался во дворе таверны. Мне припомнилось нахмуренное выражение лица этого обычно веселого человека и эти его слова: Лекари могут заниматься куда худшими делами, поверьте мне. Намного худшими.

– Что ты сделал?

– Я был уже в этой каморке. Я зазвал его внутрь, как будто хотел поделиться каким-то секретом, закрыл дверь и предложил ему выпить.

– Предложил?

– Зажал ему ноздри, пока его рот не раскрылся, затем влил ему свое зелье. Моя рука сильнее его. Держал его, пока он не перестал бороться, потом отпустил, и он упал на пол. Я вышел и запер за собой дверь.

– Я был там, сидел на скамье со своей больной ногой. Я не видел тебя.

– Ты дремал. Но я увидел вас, мастер Ревилл, и это подало мне идею.

– Ты хотел, чтобы я был там, когда ты обнаружишь, что он мертв – в этой запертой комнате. Тогда не возникло бы сомнения в том, что доктор Ферн убил себя сам и был один все это время.

– Не убил себя, – сказал ученик доктора, – но умер естественной смертью. Яд не оставил бы следов.

– Конечно, – сказал я. – Кто может сказать, как умер человек? Тела не разрезают и не копаются в них. Это не дозволено законами Бога и человека.

Пирман ухмыльнулся без тени юмора.

– И все-таки тебе нужен был свидетель даже для этой «естественной» смерти. Поэтому ты… дай подумать…

Мой мозг лихорадочно работал.

– Ты вернулся, якобы совершенно обезумев, желая знать, где твой хозяин. Это было хорошо сыграно. Тебе бы на сцене выступать.

– Актерство – низкое занятие, – сказал Пирман.

– Потом эта пантомима рядом с запертой комнатой, когда ты притворялся, будто видишь что-то внутри, весь исходил потом и настойчиво требовал проникнуть внутрь. Ты убедил меня, что что-то было не так. Потом ты выломал доску – и…

Теперь я ясно все видел.

– Ключ. В замке изнутри не было ключа. Он был в твоей руке йсе это время. Когда я дотянулся, чтобы достать его, – ты заявил, что твоя рука слишком коротка, – ключ был скользким. И металл был теплым. Неудивительно, ведь за секунду до этого ты сжимал его в своей липкой ладони.

– Да, я сам его туда засунул, – сказал Пирман, не то гордо, не то неохотно, как фокусник, объясняющий свой трюк. – Я просунул внутрь руку и вставил ключ в замок.

– Ловкость рук. Простой фокус.