Афера - Мэтью Кляйн

В воскресенье утром я беру черный кожаный дипломат Элиху и спускаюсь в вестибюль отеля. Выйдя из отеля, прошу коридорного вызвать такси. Он нажимает на кнопку, и над навесом отеля зажигается зеленый свет. Через двадцать секунд подъезжает такси.

Я сажусь в такси.

— Кэхилл-стрит, 65, — говорю я. — Вокзал «Амтрак».

— Понятно, — отвечает водитель, темнокожий мужчина средних лет.

Он включает счетчик и отъезжает от отеля.

У станции мы оказываемся через пять минут.

— Вы можете подождать? Не выключайте счетчик. Я вернусь через минуту.

Водитель кивает. Я выхожу из такси. Здание вокзала на Кэхилл-стрит построено в форме буквы «L». Железнодорожные пути отходят от горизонтальной черточки L, а автобусы стоят у вертикальной. Сам вокзал построен из кирпича приятного красно-коричневого цвета, а крыша покрыта ярко-красной черепицей.

Изнутри вокзал кажется больше. Он выполнен в духе итальянского Ренессанса. Его построили в тридцатые годы, и тогда стройку задумывали как средство занять безработных. Двухэтажный зал ожидания, стены из известки, обшитые деревянными панелями «под мрамор». На стене над кассами изображен Сан-Хосе времен создания вокзала, когда город был не южной границей некой Силиконовой долины, а скорее огромным амбаром, удобным перевалочным пунктом, через который везли на восток страны сливы и абрикосы.

Я иду по мраморному полу в другой конец вестибюля. Голос из громкоговорителей эхом раскатывается под вокзальными сводами. Этим голосом — или чем-то похожим на человеческий голос — объявляют об отправлении поезда, или о прибытии поезда, или вообще о том, что автобус следует искать не на пятой, а на девятой платформе. Похоже, громкоговорители здесь не меняли со времени постройки здания.

На другом конце зала я обнаруживаю камеры хранения. Сделаны по новой технологии — ключ не нужен, достаточно просто придумать код из трех цифр. Я вставляю пять долларов, этой суммы должно хватить на сутки. Прочитав инструкцию, приклеенную на обратной стороне дверцы, я решаю опробовать систему: закрываю пустую ячейку, а потом открываю ее, введя код — 911. По-моему, комбинацию я придумал одновременно хитрую и запоминающуюся. Интересно, согласится ли со мной Сустевич?

Довольный проверкой, я кладу дипломат в ячейку. Захлопнув дверцу, ухожу, оставив бриллианты на пятнадцать миллионов долларов в вокзальной камере хранения. Я иду, не оборачиваясь.

* * *

Из телефонной будки у вьетнамского магазинчика, торгующего лапшой, я звоню Андре Сустевичу на мобильный. Мне отвечает не сам Профессор. Голос я узнаю.

— Привет, Дима, — здороваюсь я. — Как поживаешь?

— Да, — отвечает он. — Хорошо.

— Должен тебя огорчить. Боюсь, не смогу с тобой выпить кислоты. Как-нибудь в другой раз. Профессор там рядом?

— Подожди.

Я слышу русскую речь. Затем к телефону подходит сам Профессор.

— Мистер Ларго? Где вы?

— А я хотел спросить то же самое у вас. Я заезжал к вам домой, надеялся посидеть и немного выпить. Но вас и след простыл.

— Это ненадолго. Надо кое с чем разобраться, — отвечает Сустевич.

На заднем плане снова слышится русская речь, затем до меня доносятся обычные для шоссе звуки: гудок проносящейся мимо фуры, визг шин. У Профессора даже голос изменился. Он говорит быстро, не успевая отдышаться, словно он и правда ударился в бега. Весь его внешний лоск, к которому я привык, остался, видимо, в доме в Пасифик-Хайтс вместе с мебелью. Натравите на кого-нибудь одновременно русских бандитов и агентов ФБР, и вы увидите, что останется от его привычной невозмутимости.

— Ясно. Послушайте, Андре, у меня для вас хорошие новости. Я же должен вам деньги? Так я готов их вернуть. Они лежат в камере хранения на вокзале «Амтрак». У вас есть ручка?

В ответ я слышу суетливое шуршание. Представляю, как он сейчас роется в бардачке, откидывая в сторону старую упаковку советской жевательной резинки — может, она называется «Дружба народов»? — в поисках ручки.