Неоновый дождь - Джеймс Ли Берк

Я отпер железные ворота и пошел по лужайке к нему.

— С вами еще кто-нибудь? — спросил он.

— Нет. Я все еще работаю сам на себя.

— Понятно. — Он оглядел меня с ног до головы, остановился на руках. Сделав надрез на апельсине, он стал снимать кожуру. — Жаждете мести?

— За вами придут. Это только вопрос времени.

— Может быть. А может, и нет.

— Никаких «может быть», генерал. Если не федералы, так придет мой начальник. Он лучший, чем я, полицейский. Он делает все по правилам и никогда не создает беспорядка.

— Не понимаю, зачем вы здесь.

— Что вы делали у моего дома?

— Сядьте. Выпьете вина или, может, хотите фруктов?

— Нет, спасибо.

Он вставил сигарету в мундштук, но зажигать ее не стал. Его взгляд скользнул по двору, где на дубе резвились серые белки.

— Я хотел бы извиниться, — произнес он.

— Да что вы?

— За все, что случилось с вами. Не нужно было вас втягивать в это.

— Копы автоматически втягиваются в происходящее, когда нарушается закон.

— Я принес вам немало горя, лейтенант. Кое-что было сделано без моего ведома, но в конечном счете ответственность на мне. Сейчас я приношу вам свои извинения. Но не жду, что вы их примете.

— Я пришел еще и по личному делу. Мне бы не хотелось быть на месте того, кто преградит вам путь с ордером в руках. Пусть это сделает кто-нибудь другой. А я считаю, что я единственный, кто знает, почему вы приняли участие в проекте «Поход „Слонов“» или, по крайней мере, почему его так назвали.

— Каким образом вы стали поверенным моей души, лейтенант?

— Вы были самым настоящим солдатом. Вы не были оголтелым правым политиком. У вас репутация честного человека. Подозреваю, что от таких людей, как Уайнбюргер, Хулио Сегура и Филип Мерфи, у вас мурашки по коже бегают. Но вы шли по другой стороне улицы со своими приспешниками и фанатиками и начали сплавлять оружие в Центральную Америку. В той стране погибло несколько невинных людей, и одному Богу известно, каких разрушений наделали эти пушки в Гватемале и Никарагуа. Так человек, который, вероятно, не особенно-то уважает политиков, стал частью политического заговора. По-моему, это недостойно, как вам кажется? Думаю, так случилось и с вашим сыном.

— Возможно, вы пришли с благими намерениями, но становитесь навязчивым.

— Я был там, генерал. Ваше знание и мое никуда не деть. Вы не можете похоронить эти отвратительные дела внутри себя и притворяться, что ничего нет, а в это самое время сражаться на другой войне, где придется нарушить все свои правила.

— Что вы имеете в виду?

— Резню в Май-Лае. Вам стыдно за своего сына. Или за вьетконговцев, которые заставили его установить эти мины.

— Нет.

— Да. Оторвите это от себя и взгляните на свету. Он попал в плен в окрестностях Пинквилля, и его заставили заминировать те рисовые поля. А потом люди сержанта Келли подорвались на этих самых минах на пути в Май-Лай.

Он положил апельсин и нож на стол. Ладони плашмя лежали на столешнице. Глаза часто моргали, а на шее было видно, как пульсировала кровь. Кожа с ровным, глубоким загаром была покрыта солнечными бликами от лучей, проникающих сквозь крону дуба.

— Я извинился перед вами. Я глубоко сожалею о том, что с вами случилось. Но вы не имеете права так поступать.

— Вы знаете, что с ним сделали?

Край одного синего глаза задрожал.

— Да.

— Они сунули его головой в клетку с крысами.

— Я знаю. Он не любил армию. Собирался поступить в медицинскую школу. Но он никогда ничего не боялся.

— Держу пари, что он был прекрасным молодым человеком, генерал. Один мой друг с Мэгезин-стрит знал его. Сказал, что ваш сын был первоклассным парнем.

— Я больше не хочу говорить об этом, если не возражаете.

— Хорошо.

— Ваш начальник... вы говорите, он хороший человек?

Он взял апельсин и рассеянно срезал с него кусочек кожуры.

— Да.

— Он позаботится, чтобы вас восстановили?

— Возможно.

— Уверен, что он человек, который держит свое слово. Через сколько времени они придут сюда?

— Сегодня, завтра. Кто знает? Зависит от того, кто примет на себя юрисдикцию. Почему бы не пойти им навстречу?

— Мне кажется, не стоит.

— Вам следует знать, что сейчас они уже взяли Уайнбюргера. Он продаст вас за несколько пенни.

Он зажег сигарету. Дым клубился вокруг мундштука. Он перевел взгляд на тени деревьев.

— Ну что ж, похоже, это не в вашем стиле, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сейчас я уйду. Почитайте о святом Иоанне Крестителе. Это будет долгая ночь, генерал. Не старайтесь пережить ее, принося извинения. Там хорошо обращаются с джентльменами, но мертвых ценят мало.

Я пошел обратно на остановку трамвая на Сент-Чарльз-авеню. Раскидистые дубы затеняли дорожку для прогулок, ветер шелестел газетами в киосках на перекрестках. Трамвайные пути цвета меди блестели и слегка подрагивали под тяжестью грохочущего вагона, который был еще далеко. Ветер был сухой, пыльный, длинный жаркий день догорал, и в воздухе едко пахло паленым, когда провода искрили над проходящими трамваями. Над головой, тускло поблескивая паром, плыли облака, пришедшие с залива, оттуда, где солнце уже погружалось в темно-пурпурную грозовую тучу. На остановке рядом со мной ждала трамвая пожилая черная женщина с цветастым зонтиком, перекинутым через руку.

— Вечером будет сильный дождь, — сказала она. — Сначала всегда жарко и ветер сильный, потом как будто рыбой запахнет, а потом над моим маленьким домиком начинает молния скакать.

Она улыбнулась своей шутке, взглянув на меня. Я помог ей зайти в трамвай, полный чернокожих, которые работали в обслуге в Гарден-Дистрикт. Мы сели рядом на деревянное сиденье на задней площадке вагона, и он, гремя, поехал под деревьями вдоль прогулочной дорожки, мимо витых железных балконов, придорожных кафе, стоявших перед гостиницами, зелено-голубых лужаек, на которые теперь легли полосатые тени, мимо крылец с мраморными колоннами, где офицеры Конфедерации, привязав лошадей, когда-то распивали бурбон со своими дамами. Над заливом послышался долгий раскат грома, похожий на залп старинной пушки, стреляющей затухающей серией. Чернокожая дама в замешательстве покачала головой и громко цокнула языком.