Командировка - Борис Михайлович Яроцкий

— Спасибо.

— Ну а потом проверяли твоих родственников чуть ли не до пятого колена. Батько знал, а я догадывался, что тебя сватают в органы. Есть в разведке правило: если нельзя сказать правду — соври, но очень правдоподобно.

— Я ходил в загранку. Судовым врачом. А разрешение на выезд давали органы.

— Само собой, — кивнул двойным подбородком Славко Тарасович. Для крепости в кофе он налил коньяк. — А вскоре, Ваня, как ты закончил институт, в городе прошел слух, что тебя зарезали.

— И где же?

— В Одессе.

— Так я же утонул!

— Это потом. Слухи, они, Ваня, имеют срок давности. А тогда в Одессу ездила Настя. Помнишь Настюху Жевноватченко? Ну, ту, которая по тебе сохла? В Одессе на кладбище за Большим Фонтаном ей показали твою могилу. Представь себе, все совпало: фамилия, имя, отчество. И даже год рождения. Вернулась она — как из петли вынута. Ох, как она тебя любила! Я было ей, как писали в старых романах, руку и сердце. А она: я люблю Ваню Коваля, то есть тебя. Но замуж вышла. Правда, поздновато. В двадцать семь. К этому времени я уже был женат по-черному.

— Это как?

— Первый раз.

При упоминании имени, которое Иван Григорьевич всегда помнил, сердце его дрогнуло. В школе он сидел с Настей за одной партой. Ко всем ребятам она относилась ровно, никого не выделяла, в том числе и его. Был у нее, как тогда ему казалось, один недостаток: она совершала поступки, за которые от взрослых получала взбучку. Она могла сманить ребят в кино, когда по расписанию был урок физкультуры. Тогда в городе шли трофейные фильмы, все больше про Тарзана. Однажды — припомнился и такой случай — собирали металлолом. Вместо того чтоб ходить по дворам, она увела ребят в дачный поселок и на даче директора «почтового ящика» нашла титановые трубы. В то время за такие трубы людей отдавали под суд. Уже возле школы ребят задержали, увели в милицию, и там взяли с них подписку, что никаких труб они и в глаза не видели. Все вроде обошлось, но классный руководитель Елена Марковна Шульц с инфарктом слегла в больницу, и целых три месяца у них не было немецкого языка.

«Настя ездила в Одессу! Не поверила, что меня зарезали. Надеялась, что я объявлюсь». Иван Григорьевич мысленно прикинул, где он тогда был и что делал. Когда ей было двадцать семь, он уже был женат. Такое было решение Центра.

— Настю давно видел?

Пухлые губы Славка Тарасовича растянулись в улыбке. В этот момент он был похож на сома, вытащенного из днепровской воды.

— Хочешь встретиться? Что ж, дело житейское… А видел ее не раньше, как на той неделе. Наведывалась в мэрию.

— Говорили?

— О чем?

— О чем говорят школьные товарищи? Ваня, она уже старуха. На пенсии. А пенсионеры на нас, демократов, смотрят, знаешь как? Вся вышла твоя Настя. Ничего путного от нее уже не услышишь… Ты вот плавал, жил в свое удовольствие.

— А вы что тут, разве не жили?

— Смотря кто… Я, например, жил и живу.

По-монгольски припухшие глаза мэра пьяненько блестели: действовал коньяк, который он подливал себе в кофе.

— Я живу, — хвалился он, — потому что раньше других перестроился, так сказать, перестроил свое мышление. Для рынка. Хотя лично для меня что рынок, что базар — одна хреновина. А вот мой батько, как выбрал в молодости одну магистраль, так и дует по ней без оглядки. И ладно бы сам, в гордом одиночестве, а то собрал вокруг себя целую армию пацанов и воспитывает их на совковых премудростях.

— А совки, это кто?

— И впрямь ты с Нового Света. — Славко Тарасович встал, чтоб лучше видеть собеседника. — А совки — это, Ваня, граждане прошедшего времени.

— И много их у вас?

— Да, считай, почти все. И все из ВПК. Процентов пять обслуживают инофирмы. Эти, конечно, живут. Остальные — однодневки: что схватят — то и слопают, что украдут — то и пропьют. В нашем городе, Ваня, жуткая безработица, а пьют, как перед погибелью.

— Может, без «как»?

— Ты прав. Мы учили с тобой диалектику: все старое отмирает. Но отмирать оно очень даже не желает. Взять хотя бы моего батька, его пацанячью армию…

Об отце, о его необычной армии Славку Тарасовичу говорить не хотелось. Это чувствовал Иван Григорьевич, и он настаивать не стал.

А тот уже философствовал о выживаемости.

— Нам, Ваня, не дадут пропасть западные инвесторы. С их помощью Украина возродится. Хочется надеяться, что мы, украинцы, создадим свою державу. Вернем свои земли, ту же Россию. Кто умно изучает историю, тот знает, что это часть Киевской Руси. А Русь-то — Киевская! Улавливаешь?

— А как же язык — русский или украинский?

— Русский язык, Ваня, это восточный диалект украинского.

— А белорусский?

— Северный диалект.

Иван Григорьевич принял философию мэра как игру.

— Тогда что же получается, что польский — это западный диалект украинского?

— Северо-западный, — поправил Славко Тарасович.

— Теперь я улавливаю, — словно обрадовался Иван Григорьевич. — Западный диалект — это сербский, а южный диалект украинского — болгарский.

Слушая школьного товарища, Славко Тарасович удовлетворенно поглаживал свой необъятный живот.

— К нам, Ваня, наведывался из Киева один академик. Из молодых. По заданию президента он сделал переворот в украинской лингвистике. Этот молодой академик доказал, что наш украинский язык багатодиалектичный. Я удивляюсь, Ваня, какой ты умный. Академик творил, глядя из окна, а ты плавал, не хватал ученых степеней, но до нашей национальной мудрости дошел своим умом. Хвалю! Нет, в тебе мой батько не ошибся. Ты помнишь, он держал в страхе весь город, а с тобой любил беседовать. Он надеялся, что ты поднимешься выше всех нас и объявишься где-то на верхотуре. Не в политбюро, конечно. Туда пробиваются самые наглые и самые хитрые. Ты этими качествами, к сожалению, не обладал. Чему свидетельство: вернулся в родной город углублять свою старость.

И спросил:

— На житье хватает?

— Обещают перевести пенсию.

— Откуда?

— Из Одессы.

— Тогда твое дело — шлехт. Не дойдет она и за три года. Будут ее умельцы прокручивать в коммерческом банке.

— И как долго? Три года?

— Три не три — пока не надоест.

— А зачем тогда мэрия?

— Банки, Ваня, частные. А частная собственность неприкосновенна. С частником, Ваня, конфликтовать опасно.

— Почему?

— Убьют.

— И многих убили?

На эту тему говорить не хотелось.

— Эх, Ваня, Ваня! Какая была у тебя голова! А тебя обогнали твои тупорылые товарищи. Копышту Игоря помнишь? У него вечно была сопля под