Тень императора - Константин Мстиславович Гурьев

— Ну, а как же его скинули-то? — не вытерпел Корсаков. — Ведь никто его не защитил.

В комнате повисла зловещая тишина. Потом атаман шумно вздохнул:

— Нет, москва, не понимаешь ты народ. Не понимаешь и унижаешь. Ты вот что, собирайся и утром уезжай. Сегодня я еще могу гарантировать твою неприкосновенность, а вот завтра…

И эти тоже ведь будут «выбирать царя», подумал Корсаков. И еще нагайками помахивать.

Глава 3

Москва. Июнь

Человеку, которого рекомендовал Степаненко, Корсаков позвонил в первой половине дня, и ему сразу же ответил глуховатый, но хорошо поставленный голос. Игорь успел произнести несколько слов, когда его перебили:

— Витя мне звонил, так что я в курсе ваших интересов. Давайте встретимся. Вам удобно подъехать ко мне? Я живу на Лесной.

Корсаков и самому себе не смог бы объяснить, что заставило его заглянуть к старому знакомому, такому же журналисту, как и сам Корсаков, — Гене Листвакову. Листваков еще на заре «новой России» выбрал себе специализацию опасную, но интересную. Он изучал спецслужбы и их противоборство в советские времена. Феноменальная память в сочетании с обширным досье, невесть откуда взятым, выводила его в число самых информированных людей, и с этого места можно было «стричь купоны» всю оставшуюся жизнь, но Гена пошел иным путем. Он ушел из газеты и начал писать книги об истории советских спецслужб. Книги эти выпускали большими тиражами, их сметали с прилавков сразу же. Гена стремительно становился популярным автором, на каждом углу заявлявшим, что его дело — история и не больше, и только самые доверенные люди знали, насколько обширны знания Листвакова, и иногда обращались к нему за справкой. Корсаков отправился к нему, потому что фамилия, названная Степаненко, оказалась совершенно незнакомой ему. Долго и усердно напрягая свою память, Корсаков не обнаружил ничего, что подсказывало бы, кто это такой. Правда, то, как это представил Степаненко, делало возможным некую связь со спецслужбами, а вопрос, кто такой Дружников, только Листвакову и можно было задать, не опасаясь последствий. Приближаясь к дому Листвакова, Корсаков подумал, что придет он с вопросом довольно необычным, ну, мало ли Дружниковых на свете!

Но Гена Листваков на странный вопрос отреагировал еще более странно. Он достал сигару, помял ее, не спеша раскурил, насладился ароматом и потом с блаженным выражением лица ответил на вопрос вопросом:

— Ты, что ли, со Степаненко начал работать?

Вопрос ясновидящего! Врать своим Корсаков не любил вообще, а в данном случае врать было опасно: Гена иногда отказывался помогать, и тогда сдвинуть его было просто невозможно.

— Начинаю. Точнее сказать, это не совместная работа, а некий обмен информацией.

Листваков — человек серьезный — скрытый намек понял сразу и не обиделся.

— Ладно. В конце концов дело твое. Дружников — фигура серьезная, в каком-то смысле до сих пор загадочная и знаковая. Мог бы сейчас руководить каким-нибудь банком или крутой фирмой, а он простой пенсионер. В подробности я тебя посвящать не буду, но мы его много раз пытались просветить на предмет сотрудничества, и — тишина. Или мы плохо следили, или он так хорошо шифруется. Но, скорее всего, не хочет отвлекаться на мелочи вроде нас.

Листваков говорил уже не как друг, а как хозяин серьезного предприятия по производству интеллектуальной продукции. И если не только слушать его слова, но и улавливать интонации, воспринимать мимику, то был в этих словах старого приятеля упрек. Упрек профессионала новичку: ну, куда еще ты-то лезешь?.. Корсаков не обиделся. Он в самом деле тут был «на чужом поле», поэтому спокойно и беззастенчиво задал очередной вопрос:

— А если он в самом деле пенсионер?

Листваков сморщил физиономию, и в голосе его дребезжала ухмылка:

— Старик, его постоянно грузят такими предложениями, каких ты никогда и не сделаешь, и не получишь. Таких людей не отпускают, даже если они очень хотят на пенсию. Ему предлагают златые горы, а он отказывается. И заметь, без всяких обид и последствий.

Феликс Александрович Дружников оказался крепким стариком чуть выше среднего роста. Собственно, его и стариком-то называть было бы неточно. Скорее, мужчина неуловимо старше средних лет. Не считать же годы мужику! Из прихожей сразу прошли в кабинет, расселись. Начал Дружников:

— Степаненко мне звонил, рассказал о вас, его рекомендация, конечно, дорогого стоит, но сути я не уловил. Мне даже показалось, что он и сам не понял, чего вы хотите. Вы могли бы сейчас поставить вопрос прямо, без уверток?

И он замолчал, занявшись раскуриванием трубки. Корсаков, помня о вчерашнем разговоре, внес некоторые изменения в свой монолог, старался говорить кратко и закончил свой монолог так:

— В общем, кратко говоря, я хотел бы понять, почему в советское время об этом убийстве так молчали? Почему его так скрывали?

Дружников внимательно посмотрел на него, положил трубку в пепельницу и широким жестом отодвинул ее в сторону, будто давая понять: сейчас предлагаю всерьез!

— Знаете, — сказал он, — этот вопрос можно считать и наивным, и очень серьезным, я бы сказал, глубинным, сущностным! Рассуждать — ваше дело, а я выскажу свое мнение. О событиях лета восемнадцатого года в Екатеринбурге долгое время у нас не говорили, потому что и дело-то само загадочное, какое-то киношное, что ли…

— А точнее? — спросил Корсаков.

Дружников усмехнулся:

— Я ведь вас не перебивал. Но нетерпение ваше понимаю, и на вопрос отвечу, но с условием…

— Молчу, молчу, — согласился Корсаков.

— Об этих событиях мало говорили потому, что так было удобнее всем, а удобно было потому, что никто не мог сказать точно, кто и какие распоряжения отдавал, кто и как их исполнял, и никто не хотел навлекать на себя излишнее внимание, пытаясь во всем этом разобраться. Сам факт расстрела Романовых, например, был сформирован много лет спустя через воспоминания старого и больного человека, который, как выяснилось позже, якобы рассказал их известному историку. А уж как один рассказывал, а другой этот рассказ воспринял и понял — дело совсем другое. — Дружников обреченно развел руками. — А расстрел событие не рядовое, признавая этот факт, надо его каким-то образом объяснить, а точнее, оправдать, вплести, так сказать, в