Печаль на двоих - Николь Апсон

— Вы знакомы с Леттис и Ронни?

— Они мои кузины, не иначе как в наказание за грехи.

— Ну да? Что ж, я рада, что в такое время у сестер есть человек, который может их поддержать. Как только после убийства Марджори я оправилась от шока, то сразу же подумала о них. Страшно представить, как такое можно пережить, — зверское убийство прямо у тебя под носом.

Мэри Сайз говорила о Леттис и Ронни так, словно те были приставлены к Марджори стражами ее благополучия, подумал Пенроуз. Хотя кто знает — может, она и права.

Тут Мэри, по сути, повторила то, что Арчи недавно услышал от Селии Бэннерман:

— Существование вышедших на свободу женщин теряет смысл, если у них нет стоящей работы, нет возможности содержать самих себя и найти собственный путь в мире, а для бывших заключенных это трудно, особенно для молодых. Хозяева не хотят брать их на работу, а когда берут, другие работники их травят, а полицейские вечно к ним придираются. Извините, я не хотела вас обидеть.

— Вы и не обидели. Я знаю, что такое случается.

— Раньше, пытаясь выйти из этого положения, мы бились головой об стену, а теперь сосредоточились на нескольких прогрессивных компаниях, которые искренне хотят делать добро, и все пошло по-другому: сразу после войны мы устроили на работу около ста пятидесяти бывших заключенных, а в этом году — уже двести пятьдесят. И все благодаря таким людям, как ваши кузины и Селия Бэннерман.

— А какое у вас мнение о клубе? Я никогда бы не подумал, что у вас найдется для него свободное время.

— Вы имеете в виду, для еще одного клаустрофобного женского заведения?

Пенроуз рассмеялся.

— На самом деле у меня, конечно, на это времени нет, хотя должна признаться, что порой так приятно сменить обстановку. К тому же там можно завести важные связи — поэтому я и участвую в их попечительском совете. Некоторые из наших медсестер — выпускницы связанного с клубом колледжа, а многие дамы из нашего Общества содействия заключенным — члены клуба. Цинично говоря, в «Клубе Каудрей» как нельзя лучше вербовать дам, у которых времени и денег хоть отбавляй, и Селия Бэннерман очень в этом способствует — она одна из наших, хоть и перешла в совсем иные сферы. Благотворители от таких комбинаций просто в восторге. К тому же еда там превосходная. — Мэри добродушно улыбнулась. — Хороший обед, скажу я вам, отличное противоядие от тюремного заключения.

— А вы обедали прошлым вечером в клубе?

— Какой очаровательный способ выяснить, есть ли у меня алиби! Нет, я была здесь. Я пришла сюда сразу после примерки — уладить кое-какие неприятности в больничном крыле. Когда кто-то из сотрудников болен, нет ни минуты покоя: все при деле, а в данном случае — при «утке». И мое присутствие здесь многие могут подтвердить.

— А у Марджори были какие-то дела в клубе, помимо подготовки к представлению?

— Насколько мне известно, нет, хотя вчера в обеденный перерыв я на нее там наткнулась: она что-то привезла. Похоже, Марджори чувствовала себя в клубе как рыба в воде. И этой дамочке Тимпсон всыпала по первое число.

— Да? Каким же образом?

— Ну, вы знаете женщин такого сорта: ужасные снобы и терпеть не могут, когда девушки вроде Марджори выходят в люди, — а Марджори явно получала удовольствие от того, что имела ничуть не меньше прав находиться в клубе, чем эта Тимпсон.

— Но никаких мстительных выпадов не было?

— О нет, Марджори вела себя несколько вызывающе, но я ее не виню. На самом деле я ее даже на это подвигла.

— Не знаю, известно вам это или нет, но некоторые члены совета получили довольно неприятные письма.

— Знаю. Я сама такое получила.

— Неужели? Но в списке, который нам дала мисс Бэннерман, вы не значитесь.

— А я о нем никому и не докладывала. Мне, на моей должности, приходит уйма писем — в основном доброжелательные и в основном подписанные, но не все. Как только оно пришло, я его порвала.

— Можно вас спросить, о чем в нем шла речь?

— Конечно. В нем утверждалось, будто меня на эту должность пристроил кто-то из моих приятелей в министерстве внутренних дел.

— А есть ли, по вашему мнению, хоть какая-то вероятность, что Марджори имеет отношение к этим письмам?

— Ни малейшей, — без колебаний ответила Мэри. — По крайней мере к моему письму. Такое вообще не в ее стиле. Если Марджори что-то не устраивало, она тут же прямо об этом говорила. А на министерство внутренних дел ей вообще наплевать.

— А с Люси Питерс Марджори подружилась в тюрьме или они были знакомы до этого?

— Подружились в тюрьме. Люси — человек совсем другого сорта: она жертва, — а Марджори, по крайней мере до сегодняшнего дня, жертвой назвать было никак нельзя.

— А за что сидела Люси?

— За воровство у своего хозяина. Правда, через три месяца ее пребывания в «Холлоуэе» мы обнаружили, что и ее хозяин — вернее, его сын — тоже кое-что у нее украл. С правовой точки зрения это, конечно, не оправдание, но Люси умом не блистала, а с ее чувствительностью ни тюрьма, ни беременность ей были не по силам. Когда же приходится иметь дело одновременно и с тем и с другим, катастрофа почти неизбежна, поэтому я и попросила Марджори за ней присмотреть.

— И Марджори с радостью согласилась?

— О да. Наверное, мне и просить не надо было: Марджори мгновенно замечала беззащитных.

Пенроуз тут же подумал: чью-то беззащитность Марджори явно переоценила, и кончилось это трагически, — но высказывать вслух данную мысль не стал.

— А вы говорили с Люси? — спросила мисс Сайз.

— Нет. Когда мы приехали в клуб, ее уже отпустили домой.

— Возможно, она даже еще не знает, что Марджори убита.

— Мы поговорим с Люси, как только она вернется на работу сегодня вечером, и я позабочусь, чтобы к ней отнеслись с сочувствием: сержант сказал, что вы о ней тревожились.

— Конечно, ведь Люси с Марджори были близкими подругами. И пожалуйста, скажите ей, что она может прийти ко мне в любое время.

— Обязательно скажу. А как вы думаете, Марджори стала бы покрывать Люси?

— Скорее всего да. А почему вы спрашиваете?

— В клубе обнаружено воровство. Одна из пропаж найдена у Марджори.

— Что это было?

— Серебряная рамка для фотографии.

— А на фотографии?

— Что-что?

— А что было на этой фотографии?

— Женщина с маленьким ребенком.

— В этом-то и суть кражи. Ценность рамки для Люси не имела значения. Она все еще горюет о своем сыне — отдав ребенка, никак не может избавиться от горечи и боли. Эти чувства вовсе не та скорбь, что переживают по ушедшим из жизни. Тут нет определенности и нет никаких ритуалов вроде похорон, с которых начинается исцеление. Если женщина отдает ребенка на воспитание, то уже больше не имеет права ничего о нем знать, и для большинства эта неопределенность невыносима. Люси очень страдала и, судя по всему, продолжает страдать. А Марджори, конечно, встала бы на ее защиту.