Охота на Сезанна - Томас Свон

– Жалобу? На что? – удивился Ллуэллин.

– Точно не знаю, что-то связанное с нарушением судопроизводства и дипломатических правил со стороны Скотланд-Ярда.

Не успел Ллуэллин войти в номер гостиницы, как зазвонил телефон. Это был Джек Оксби.

– Трама отказался организовать охрану после Лиона. Ваше присутствие в качестве громоотвода может прерваться, даже не начавшись. Вы разочарованы?

– Конечно. Я уже настроился и хотел пройти через это.

– Я не могу гарантировать вашу безопасность.

– Кто у вас есть?

– У меня двое.

– Вооружены?

– Неофициально.

– Значит, нас пятеро. Я рискну.

– Пятеро?

– Фрейзер и я – это четыре. Скутер сойдет за половину. Клайд – за другую.

Презентация Ллуэллина была назначена на восемь вечера в среду, 9 января. Он собирался коротко рассказать о творчестве Сезанна, а потом показать портрет. Это должно было происходить в музее д'Орсэ, столетнем вокзале, который перестроили за 1,3 миллиарда франков, чтобы размещать и выставлять там предметы искусства периода с 1848 по 1914 годы. Лучше здесь, думал Ллуэллин, чем в Национальном музее современного искусства в Центре Жоржа Помпиду, ярко выкрашенном здании, снаружи окруженном трубами и оттого похожего на скелет динозавра.

Толпа из шести сотен человек, которые пришли посмотреть на картину и послушать Эдвина Ллуэллина, заполнила самую большую галерею; не случайно это оказалась галерея, где висели работы Сезанна и его современников. В конце галереи была платформа, на которой располагалась кафедра, а за ней – ярко освещенный мольберт с портретом, накрытым каштановой материей.

Ллуэллин сам принес картину, тактично отказавшись от помощи и не привлекая внимания к тому факту, что он никому не позволял притрагиваться даже к раме.

Он не заметил, как Анри Трама поднялся на платформу и стал за ним; когда Ллуэллин повернулся, то даже не сразу узнал Трама. На совете безопасности Трама не был одет в форму. Сейчас на нем была черная форма с полосками золотого галуна на лацканах и отворотах рукава и рядом ленточек на пиджаке.

Трама обошелся без любезностей:

– Я не могу гарантировать вашу безопасность, когда вы покинете Лион. – Он смотрел Ллуэллину в глаза. – На самом деле я не могу гарантировать вашу безопасность даже до этого момента и буду очень рад, если вы направитесь прямо в Экс-ан-Прованс и позабудете те игры, которые инспектор Оксби придумал для вас.

Ллуэллин на мгновение задумался. Трама говорил по-английски с сильным акцентом, в отличие от их прошлой встречи. В голосе комиссара была злость. Ллуэллин ответил:

– Со мной все будет в порядке. У меня есть надежный сопровождающий и отличная сторожевая собака. – Он улыбнулся с хитрецой. – Нориджтерьеры становятся особенно осторожны, когда они не дома.

К ним подошли Мирей Леборнь и Гюстав Билодо. У Билодо было три минуты, за которые он должен был официально пригласить всех на выставку Сезанна в его любимый музей Гране.

Скутер Олбани навел камеру на эту четверку, потом залез на платформу и поставил микрофон между собой и Ллуэллином. Он выглядел так, будто никогда и капли в рот не брал. Скутер взял короткое интервью и закончил репортаж для вечерних новостей, который телекомпании с радостью выпустили в эфир.

Затем интервью продолжилось, и к Олбани присоединилась команда с французского телевидения. Один репортер взял интервью у Мирей Леборнь и Гюстава Билодо и уже собирался снимать Ллуэллина, когда Анри Трама отправил их в зал.

Мирей Леборнь объявила собравшимся, что в одиннадцать часов ей нужно уйти, чтобы заместить заболевшего директора музея д'Орсэ, а потом огласила имена хранителей, которые находились в зале. Гюстав Билодо говорил мало и нервно, на его щеках блестели капельки пота. Он очень волновался на публике, особенно оттого, что его мечта представлять Поля Сезанна вот-вот должна была осуществиться.

– Приезжайте на выставку заранее, если сможете, – сказал он, зачитав официальное приглашение. – Открытие девятнадцатого января, в день рождения Сезанна.

Настала очередь Ллуэллина. Он говорил на почти забытом французском, который учил в Академии Дирфилд, но он утешал себя мыслью, что публика пришла посмотреть на картину, а не критиковать его французский.

– Мы все обязаны Гюставу Билодо, – сказал он.

Потом, дойдя до кульминационного момента своей речи, он сдернул с картины покрывало. Раздались аплодисменты, которые перешли в бурную овацию.

– Мне жаль, что сегодня вы не сможете посмотреть на картину поближе, – сказал он. – Но в Экс-ан-Провансе у вас будет возможность любоваться ею сколько угодно. Там вы увидите и другие картины этого гения, который положил начало одному из самых важных движений нашего века.

Из глубины галереи за ним наблюдал высокий широколицый мужчина со светло-русыми волосами. Педер Аукруст хлопал, но в это время его занимали десять человек из публики. Четверо были в форме. На троих были темно-серые костюмы, белые рубашки и синие галстуки, очевидно, это были сотрудники какого-то охранного агентства, а может, охрана музея. Еще он заметил двух привлекательных женщин и был позабавлен тем, как они притворялись туристками, хлопая и улыбаясь, и постоянно перевешивали сумки с одного плеча на другое, как будто в них было что-то тяжелое – например, пистолет «Смит-Вессон». Еще там был человек, которого Аукруст знал, он чувствовал это, и пытался вспомнить его имя или обстоятельства встречи. Но не мог.