Неравная игра - Кит А. Пирсон

— Пупсик, это не ответ на мой вопрос.

— Я как раз к этому и веду. С одной стороны дома есть лесок. Пройдем назад по дороге, перелезем через ограду и незаметно подберемся к дому.

Клемент снова хмурится.

— Думаешь, плохая идея?

— Идея-то ничего, только я не особый любитель шастать по сельским е***ням.

— Да какое там шастать-то, несколько сотен метров от силы.

— Надеюсь, коров поблизости не будет. Не доверяю я этим мутным тварям.

— Ешь-то ты их с удовольствием!

— Когда они дохлые, это другое дело.

Я качаю головой.

— Поверить не могу! Мы вот-вот разоблачим аферу века, а ты только из-за скота и переживаешь!

Наконец, перед нами финальный отрезок пути. Я сворачиваю на однополосную дорогу и плетусь на третьей передаче, всего лишь тридцать километров в час. По обеим сторонам за жердевым забором тянутся поля и луга. Смотреть не на что, весь пейзаж — хмурое небо да редкие деревья.

Заборчик сменяется живой изгородью, и дорога круто изгибается. За поворотом, метрах в двухстах слева, из-за рощицы голых деревьев проглядывает крыша дома.

— Вот он, — киваю я в сторону строения.

Немного ускоряюсь, чтобы не вызвать подозрение у обитателей жилища. Участок показывается за окном всего лишь на несколько секунд, но выглядит он в точности, как я и помню по Гугл-панорамам. Придорожная граница засажена высоким кустарником, несколько запущенным, а за основательными на вид деревянными воротами, чуть смещенными от центра, к дому бежит дорожка. Вид самого строения скрыт плотно растущими деревьями на участке. Лишь успеваю заметить кирпичные стены, выкрашенные в белый цвет: даже в это время года мать-природа надежно прячет дом от посторонних глаз. Пейзаж справа тоже не отличается открытостью: над дорогой высится рощица из белых берез и рябины.

Когда я снова бросаю взгляд влево, шпалера как раз заканчивается, и опять тянется жердяная изгородь. За ней стоит лесок, через который мы и собираемся подкрасться к дому.

Метров через четыреста я останавливаюсь на придорожной площадке. Глушу двигатель и смотрю на часы на панели.

— Двадцать минут, — объявляю я.

— До чего?

— До двух часов — когда у Алекса была назначена встреча.

— Тогда нам лучше поторопиться.

Мы выбираемся из машины и идем обратно вдоль дороги. За исключением шороха ветвей да редких криков чаек, стоит зловещая тишина.

— Не нравится мне это, — бормочет Клемент.

— Что не нравится?

— М-м… Пустота.

— Понимаю. Да уж, живя в Лондоне, привыкаешь к постоянному шуму.

— Я не об этом.

— А о чем же?

— Ни о чем. Забудь.

Достигаем рощицы, быстро оглядываемся по сторонам — необходимости в этом, по правде говоря, и нет — и перебираемся через ограду.

— Нужно немного отойти от дороги, — тихонько говорю я. — Вдруг мимо проедет машина, тогда нас заметят.

— Очень в этом сомневаюсь.

— Например, машина Алекса.

— Ах да, верно.

Вскоре становится ясно, что нога человека не ступала в этом лесу вот уже много лет, и за отсутствием тропинок нам приходится брести по рыхлой земле. Углубившись метров на тридцать, я оборачиваюсь:

— Пожалуй, достаточно. Теперь идем в сторону дома.

Клемент шумно принюхивается. В воздухе ощущается запах моря, к которому примешивается вонь сырости и перегноя. Великан недовольно косится на меня. Определенно, не милый его сердцу бетон и асфальт.

Не дожидаясь новой порции сетований, я поворачиваю на девяносто градусов и двигаюсь к цели.

В отличие от Клемента, сельская среда меня не тревожит. Вот сердце у меня грохочет так, что его могут услышать из дома, до которого остается все меньше и меньше. И сквозь звенящие нервы и зуд предвкушения я уже ощущаю «звоночек». Теперь, однако, дело сводится не только к потенциальной передовице: слишком многое поставлено на кон, слишком многое вложено — и все слишком личное, начиная с разбереженных старых ран из-за отца и заканчивая потерей всего имущества в огне. Совсем скоро я узнаю, окупятся ли мои жертвы, или же они принесены напрасно.

Впереди за деревьями проглядывает белая кирпичная стена, и я останавливаюсь и указываю на нее подтянувшемуся Клементу.

— Вот и дом, — шепчу я.

— Ни хрена не видно. Надо подойти поближе.

Я киваю, и мы крадемся дальше, со всей осторожностью ступая по усеивающим землю сухим веткам.

Постепенно деревья редеют, но, к счастью, листва на них еще сохранилась. Великану, впрочем, все равно приходится пригибаться по мере приближения к дому. Метрах в двадцати от здания снова останавливаемся, поскольку теперь нам требуется какое-то укрытие.

Я киваю на раскидистый падуб немного левее от нас. Размером кустарник с маленькую машину, так что спрятаться есть где, и из-за него можно будет наблюдать за фасадом дома.

Прячусь за куст и присаживаюсь на корточки.

— Сколько времени? — шепчет Клемент, устраиваясь рядом.

— Час пятьдесят две.

Смещаюсь на полметра, чтобы получше разглядеть. В поле моего зрения попадает торцевая стена здания и гравийная парковочная площадка, занимающая почти все пространство перед фасадом. Изгиб подъездной дорожки мне тоже различим, но ворота уже нет. Сам дом, насколько я могу отсюда судить, совершенно невыразительный. Скорее всего, это бывшая ферма, при строительстве которой больше руководствовались функциональностью, нежели архитектурными достоинствами. Внешние стены, возможно, и побелили для оживления аскетичной кирпичной кладки, однако на унылости внешнего вида это нисколько не сказалось. А уж на фоне темных туч и высоких деревьев дом и вовсе смотрится мрачно.

Сверяюсь с часами: час пятьдесят пять.

Медленно текут секунды, и впервые с отъезда из Лондона меня начинают одолевать сомнения. Я поворачиваюсь к великану:

— Скажи мне, что это не безумная затея, как я прямо сейчас ощущаю.

— Мы прячемся за кустом в лесу, у черта на куличиках, и караулим мужика, который может быть в Борнмуте, или Уэймуте, или в любом другом дорсетском городке. Спроси еще раз минут через двадцать.

Похоже, идея и вправду безумная.

— Надеюсь, скоро выясним.

Вдруг со стороны дороги доносится шум машины.

— Тихо! — шиплю я.

Звук становится все громче, однако потом постепенно стихает вдали.

— Прости. Ложная тревога.

Снова бросаю взгляд на часы: минутная стрелка стоит почти вертикально. Несколько утешает то обстоятельство, что пунктуальностью Алекс никогда не отличался.

Словно бы одного неудобства сидения на корточках недостаточно, тучи решают освободиться от бремени, и по земле вокруг начинают стучать крупные капли дождя.

— Ну вообще охренеть, — бурчит Клемент. — Теперь еще и промокнем.

— Хватит ныть.

— У самой-то пальто непромокаемое.

— А джинсы нет, и уж точно не кроссовки. Кроме того, ты сам захотел каждый день носить свою чертову безрукавку, никто тебя не заставлял.

Какое-то время Клемент дуется молча, затем