Интимные услуги - Наталия Левитина

Джим шевелил усами и испытывал лишь одну благодарность. Что Катя лежит рядом, живая и невредимая, и он может уткнуться носом в ее горячее плечо.

* * *

Через несколько дней в офисе появился Леонид Кочетков. От его былой живости не осталось и следа, он осунулся, а глаза сияли мученическим блеском.

– Несладко пришлось в тюрьме? – участливо спросила Катя. – А я почти поверила, что ты – маньяк.

– Он здорово меня подставил, – махнул рукой Леонид.

– Я его ненавижу.

– Я, наверное, тоже.

– Почему он все свалил именно на тебя?

– Мы жили в одном доме. В соседних квартирах. И родились в один месяц. Только моей маме было двадцать семь лет, а его – семнадцать. Ее звали Алиса, и она усердно колотила сына всем, что попадалось под руку. Психопатка. Она собиралась сделать карьеру пианистки, закончить консерваторию. Беременность нарушила честолюбивые планы, ей пришлось довольствоваться музучилищем и преподаванием в музыкальной школе. Во всех неудачах был виноват сын, наверное, в их квартире не осталось ни одного предмета мебели или бытовой техники, к которому она бы не приложила несчастного Ника. Я списывал его эксцентричные выходки на чрезвычайную одаренность – он был творческой личностью, все время что-то сочинял, но оказывается, гестаповские упражнения Алисы не прошли даром – ее сын действительно стал ненормальным.

– Ненавижу его, – повторила Катерина. – Но если он ненормальный, значит, его не расстреляют? Как жаль! Я так хочу, чтобы его расстреляли из пулемета.

– Как Москва влияет на людей, – заметил Леонид. – Клянусь, когда ты сидела в своем сонном Краснотрубинске, ты была милой, ласковой девочкой и тебя не посещали такие кровожадные мысли.

– В Краснотрубинске меня никто не пытался изнасиловать, ограбить, задушить.

– Здорово он конспирировался. Очень технично замкнул все выходы на моей персоне. Если бы не скрупулезность Андрея Пряжникова – расстреляли бы из пулемета меня, а не Пламенского, и дело с концом.

– Пряжникова я тоже ненавижу, – меланхолично сказала Катя. – Не произноси при мне это имя.

– Он использовал меня как приманку для убийцы.

– Хороший парень. – Леонид достал откуда-то папку. – Смотри, что я тебе принес. Это рисунки Орыси. Возьми.

Катя взяла в руки папку ватмана, исчерченного тонкими линиями черной туши. Она узнала на рисунках себя: Катя за рабочим столом, Катя сидит за столиком экспресс-кафе, Катя выглядывает из-за компьютера, Катя лежит на диване и читает книгу…

– О! – задохнулась Катерина и попыталась протолкнуть в горле собравшийся комок. – Орыся рисовала меня.

– Хорошо, правда? – грустно спросил Леня. – Талант. Какие длинные, точные линии, какая плавность и четкость. Смотри, здесь она всю твою фигуру нарисовала одним росчерком пера, не прерывая линии, это высший пилотаж… Рисунки, груда косметики и шмоток, колор-пойнт, который теперь живет у тебя, и боль в моем сердце – все, что осталось от Орыси. Я сто раз предлагал ей выйти за меня замуж, а она все не верила, что я серьезно. Все собиралась куда-то за границу, словно и здесь нельзя жить прилично. Глупая, бедная девчонка. Даже если его расстреляют из пулемета, нам не станет легче, правда, Катя?

* * *

После того, что ей пришлось пережить, другие неприятности казались Катерине мелкими и несерьезными.

Бдительные соседи доложили владелице квартиры о произошедшем сражении, она тут же нанесла визит квартирантке и предложила ей съехать.

– Но ведь я могу жить до конца апреля, – возмутилась Катя, – я заплатила вам!

– Кто об этом знает? – нагло спросила дородная дама, чей вес мог бы вместить нескольких Катюш. – Мы подписывали договор у нотариуса?

Никакого договора Катя не подписывала, она просто заплатила оговоренную сумму и вселилась в квартиру.

– Так что, милая девочка, выметайся! Я не рассчитывала, что ты будешь устраивать здесь свистопляски с мужиками. И кот! Коты всегда отвратительно воняют, я после вас не смогу истребить этот ужасный запах! И потом, он будет грызть мебель!

– Что ему, грызть нечего, кроме вашей убогой мебели?! И он совсем не пахнет.

– Пахнет! Съезжай немедленно! Или я заявлю на тебя в милицию.

Домовладелица удалилась, сопровождаемая злыми взглядами возмущенной Катерины и оскорбленного Джима.

– Я уберусь из квартиры только в начале мая, как договаривались, – заявила в пространство Катерина. – Я права, Джимми?

Джим сокрушенно вздохнул.

* * *

– По порядочку, пожалуйста! И не брызгай слюной! – внушал Макс Андрею. – Не торопись, теперь спешить некуда. А когда это ты успел скооперироваться с Катюшей? Она не сопротивлялась, когда ты обнимал ее за плечи. Обошел друга, да? Перехватил пташку? Убить тебя за это мало.

Они сидели на кухне у Андрея. На столе стояли два пятилитровых жестяных бочонка пива «Хольстен». Сыщик злостно игнорировал совет, данный ему полковником Скворцовым – не доверять сердечных тайн журналисту Колотову, – и выкладывал другу один за другим факты, касающиеся дела Ника Пламенского.

– Макс, ты помнишь ту воронежскую рыжеволосую бестию, которая исцарапала тебе грудь?

– Как же, – отозвался Макс, наполняя очередной бокал пивом. – Рыба еще есть?

– Справа, на второй полке, да, возьми. Вспомнил, значит? Поздравляю. Ты переспал с мамашей маньяка. И если она не предохранялась, то, возможно, родит от тебя маленького белобрысого и близорукого маньячонка.

Максим окаменел, пораженный новостью.

– Не может быть, – сказал он. – Только не это.

– Да. Тебе урок. Не будешь спать с кем попало.

– Алиса Бобко – мать Николая Бобко, который носит псевдоним Ник Пламенский. Родила его в неполных семнадцать лет и, едва вернувшись из роддома, начала вымещать на сыне неудовлетворенность жизнью. В результате наш друг Пламенский попал на учет в психдиспансер. И объясни мне, пожалуйста, как он умудрился получить водительское удостоверение?

– Как, как, – мрачно буркнул Максим, все еще не придя в себя от услышанного, – как у нас все делается? Сам знаешь.

– Так вот. Николаша Бобко, рожденный юной Алисой от заезжего московского пианиста, отличался незаурядными музыкальными способностями. Конечно, мамаше пришлось проститься с мыслью о блестящей карьере и вместо разучивания ломаных арпеджио и хроматических гамм кормить грудью горластого младенца. Она напряженно лупила его предметами обихода. Потом Николай уехал в столицу и в двадцать два года закончил Московскую консерваторию. Его нежные мелодии идут нарасхват, он начинает устраиваться в Москве, но тут попадает в автокатастрофу. Если у него было неладно с головой из-за усилий рыжеволосой Алисы, то теперь стало совсем худо. Ему кажется, что он больше никогда ничего не напишет, что он утратил способность сочинять музыку. Весь девяносто четвертый и половину девяносто пятого года он лечится в родном Воронеже.