Стеклянный лес - Синтия Суонсон

1962 год

Это было первое по-настоящему холодное осеннее утро, но, к счастью, безветренное. Я надела толстый теплый кардиган и джинсовый комбинезон и, оставив сына на попечение матери, сказала, что хочу взять лодку и покататься по озеру в одиночестве.

– Как хочешь, – пожала плечами мама. – Мы с Вилли справимся. Правда, приятель?

Мальчик кивнул и попросил у бабушки печенье.

Я поцеловала сына, заглянула в его потрясающие темные глаза и ласково сжала крошечные плечики. Даже если за ребенком приглядывал кто-то из взрослых, мне было трудно расстаться с ним.

Нет, я не сумасшедшая мать, и у меня не было причин быть такой. У моего ребенка целый отряд нянек, и даже в отсутствие отца он совершенно не обделен вниманием. Так что я не беспокоилась за его благополучие. Причина, по которой я так внимательно смотрела на него, крылась в моем желании понять, каким человеком вырастет этот малыш. К счастью, пока я не видела в его поведении сходства с отцом.

Еще совсем недавно я называла ребенка совсем иначе, но спустя некоторое время после возвращения из Нью-Йорка сказала членам семьи, что больше не хочу думать о своем сыне как о Поле-младшем.

– Ему нужно свое собственное имя. Так что давайте использовать его второе имя – Уильям.

Помахав рукой маме и Вилли, я спустилась по деревянным ступенькам к причалу, где стояла моторная лодка моих родителей, и обернулась на обшитый вагонкой дом с мансардными окнами под крышей, окинула взглядом ухоженную лужайку и опрятные горшки с золотистыми и лиловыми хризантемами на крыльце. Все это было таким настоящим и знакомым.

После возвращения из Нью-Йорка я ощутила огромный соблазн вернуться в родительский дом, но не смогла. Погостив несколько дней у родителей, мы с малышом вернулись в коттедж в Норт-Бее. Первую ночь в старомодной кровати с железной спинкой, принадлежавшей когда-то моим бабушке и дедушке и в течение года служившей мне супружеским ложем, я спала крепко и спокойно. Без снов.

На протяжении нескольких дней я только и делала, что играла с малышом и убиралась: до блеска начистила все, что и без того сверкало, убрала в старую коробку скудный гардероб Пола и упаковала все его рисовальные принадлежности и картины, сложила их в углу на чердаке и никогда больше туда не заглядывала.

Однажды ночью, когда малыш сладко спал в своей колыбельке, я достала стопку писем Генри к Полу и, закутавшись в шаль, принадлежавшую матери Сильи, принялась читать. Я не обнаружила в них ничего нового, но они заставили меня горько сожалеть о том, что не прочитала их раньше. Если бы я это сделала, возможно, Силья была бы жива.

На следующее утро я упаковала все письма в деревянную коробку, обмотала ее прочным шпагатом и завязала на двойной узел.

Что делать дальше, я не знала. Но прежде чем принять какое-то решение, я должна была понять, что меня ждет в обозримом будущем. Ответа не было. Оставалось лишь ждать, пока пройдет время.

Семья с волнением и тревогой следила за моей жизнью. Я рассказала родным лишь малую часть того, что произошло в Нью-Йорке, иначе они сразу же потащили бы меня в полицейский участок писать заявление.

– Это не имеет никакого значения, – сказала я. – Если Пола нужно возвращать ко мне силой, то я вообще не желаю, чтобы он возвращался.

Спустя несколько дней после возвращения домой мне позвонили из Нью-Йорка. Офицер Хилл хотел узнать, не могу ли я сообщить каких-нибудь новых деталей.