Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

— Операция «Гетера», — произнёс он, наблюдая за реакцией.

Лицо Августовой осталось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась в глазах. Только пальцы чуть заметно сжались — движение столь незначительное, что его заметил бы лишь человек, специально обученный подмечать такие детали.

— У вас есть допуск к материалам этой операции? — спросила она тем особым тоном, который бывает только у людей, привыкших к безусловному подчинению.

— Теперь есть. — Терняев достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист с подписью Серова. — Прямое распоряжение Председателя.

Он протянул бумагу. Августова взяла документ двумя пальцами — аккуратно, словно что-то неприятное, — и быстро просмотрела. Лицо по-прежнему ничего не выражало, но следователь заметил, как чуть участилось дыхание, как напряглись мышцы шеи.

— Вижу, вы пользуетесь особым доверием руководства, — произнесла она, возвращая бумагу. — Что именно вас интересует? Учтите, многие аспекты по-прежнему находятся под грифом «совершенно секретно».

Терняев спрятал документ во внутренний карман. Пора переходить к делу.

— Меня интересуют девушки, — сказал он прямо. — Светлана Орлова, Нина Кравцова, Мила Файман, Алина Морозова. И, конечно, Ольга Литарина.

Августова откинулась на спинку кресла. Чуть прищурилась, изучая его с новым интересом. Потом медленно выдвинула ящик стола, достала пачку «Беломора», спички. Движения были размеренными, почти ритуальными — она выигрывала время, обдумывая ответ.

— Вы понимаете, майор, что речь идёт о режиме секретности высшего уровня? — закурила, и дым поплыл к потолку тонкой струйкой. — Операция санкционирована на самом верху.

— В курсе, — кивнул Терняев. — И тем не менее меня интересуют эти девушки. А конкретнее — почему четыре из них мертвы, а пятая на волосок от смерти. Вам что-нибудь известно об этих… несчастных случаях?

Августова медленно затянулась, выпустила дым.

— Боюсь, этот вопрос выходит за рамки моей компетенции, — ответила она тем особым бюрократическим языком, который так хорошо знал Терняев. — Моя задача — оперативное руководство группой. Вопросы безопасности агентов относятся к другому отделу.

— К какому именно? — не отступал Терняев.

— К специальному, — она произнесла это слово с едва заметным нажимом. — Информация о структуре подразделения и распределении обязанностей имеет ограниченный доступ. Не уверена, что ваш допуск… — кивнула на карман, где лежала бумага от Серова, — распространяется на эти сведения.

Классический приём — не отказывать напрямую, но создать впечатление, что собеседник вторгается в закрытую для него область. Терняев знал эту тактику, сам не раз использовал. Но сейчас не время для игр.

— Файман была ценным агентом, не так ли? — спросил он, переходя в наступление. — Собирала информацию о высокопоставленных лицах. И делала это весьма успешно, судя по отчётам.

— Была, — подтвердила Августова, и Терняев мысленно отметил первую победу: она говорила о Миле в прошедшем времени. — Агент «Перо» обладала исключительными способностями к запоминанию деталей и анализу информации. Её потеря… прискорбна с оперативной точки зрения.

— А с человеческой? — спросил Терняев, внимательно наблюдая за реакцией.

Августова посмотрела на него с лёгким удивлением, словно вопрос застал её врасплох.

— Мы не на поминках, майор, — ответила она после короткой паузы. — В нашей работе риск — часть профессии. Каждый агент это знает. Или должен знать.

— Даже если агент «не осведомлён о реальных целях»? — Терняев процитировал строчку из личного дела Литариной, которую видел вчера ночью.

На лице Августовой мелькнуло что-то похожее на замешательство, но исчезло так быстро, что он не был уверен, не показалось ли.

— Оперативные детали работы с агентурой — не та тема, которую стоит обсуждать даже в стенах этого здания, — она обвела взглядом кабинет, словно проверяя, нет ли прослушивающих устройств. — Достаточно сказать, что каждый агент знает ровно столько, сколько необходимо для выполнения задачи.

— И какова была задача Литариной? — Терняев продолжал давить.

Августова поднялась из-за стола — движение неожиданное, но совершенно естественное. Подошла к окну, слегка отодвинула штору, глядя на заснеженную улицу. Затем плавно задёрнула шторы полностью, погружая комнату в ещё больший полумрак. Только настольная лампа давала желтоватый свет, превращая кабинет в островок, отрезанный от внешнего мира.

— Вы ведь не случайно пришли именно ко мне, товарищ майор, — произнесла она, возвращаясь к столу, но не садясь. — Уже знаете ответы на многие вопросы, которые задаёте. Зачем этот спектакль?

Тон изменился — стал более личным, менее официальным. И более опасным.

— Я хочу понять, кто отдал приказ об устранении агентов, — прямо сказал Терняев. — И почему Литарина всё ещё жива.

Августова усмехнулась — тонко, едва заметно, не затронув глаз.

— Устранение агентов? Какие громкие слова, товарищ майор. Орлова погибла в дорожно-транспортном происшествии. Кравцова выбросилась из окна — в крови нашли следы алкоголя и снотворного, классический случай суицида на фоне депрессии.

— А Файман? — не отступал Терняев. — Её задушили в собственной комнате.

— Неустановленные лица совершили убийство, возможно, с целью ограбления, — пожала плечами Августова. — Разве это не входит в компетенцию уголовного розыска, а не КГБ?

— А Алина Морозова? Она тоже стала жертвой «неустановленных лиц»?

— Несчастный случай, — отрезала Августова. — Поскользнулась на обледенелых ступенях станции Валентиновка. Свидетелей нет. Насколько мне известно, девушка скончалась, не приходя в сознание.

Терняев внимательно наблюдал за её лицом. Бледное, с тонкими чертами, оно оставалось непроницаемым, как у профессиональной актрисы. Но в глазах — холодных, внимательных — промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Словно она зачитывала хорошо выученный текст и была довольна исполнением.

— Интересно, — заметил Терняев. — Ваши источники работают с опережением. Алина Морозова жива. В Склифосовского, в реанимации, без сознания — но жива. Я сам был там, разговаривал с дежурным врачом.

Он не блефовал. И попал в точку. Августова на мгновение замерла, чуть сжав губы. Потом медленно затянулась папиросой.

— Возможно, мои сведения устарели, — произнесла она ровно. — Или ваши — преждевременны. В таких случаях состояние меняется быстро.

— Меняется, — согласился майор. — Но вы сказали «скончалась». Не «при смерти», не «в критическом состоянии». Скончалась. Откуда такая уверенность, Софья Ильинична? Кто вам это сообщил?

Августова не ответила. Только чуть прищурилась, словно заново оценивая собеседника.

— Я запомню этот вопрос, — сказал следователь. — А пока — другой. Мать Алины, Елена Морозова. Что вам о ней известно?

— Мать? — переспросила Августова, и пальцы замерли на краю стола. Что-то мелькнуло в глазах — тревога, быстрая как вспышка.

— Елену Морозову нашли в подворотне возле Трёхпрудного переулка, — сказал Терняев, не сводя глаз с её лица. — Лежала ничком в грязном снегу, череп проломлен. За несколько часов до смерти она отправила заявление в прокуратуру. О Кривошеине, о Валентиновке, о том, во что втянули Алину. Вечером её нашли мёртвой.