Княжий удел - Евгений Сухов

— Василек!.. Вернулся… — Великая княгиня прижалась к груди сына, и Василий, позабыв о боли, гладил пальцами-обрубками ее состарившееся лицо. Сейчас он был не великим князем Московским, а мальчишкой, которому, для того чтобы укрыться от беды, нужно прикосновение ласковых материнских рук.

И, стараясь не задерживать взгляда на страшных ранах сына, великая княгиня утешала:

— Ничего, Василек, ничего! Все образуется, заступится за нас Господь. Главное, ты с нами. Иди… женушку обними, истосковалась она без тебя.

Хоть нелегка была любовь Василия, хоть и будоражила иной раз память о той первой, незабываемой ночке, проведенной с дочерью боярина Всеволжского, но думал князь о Марии всегда с теплотой. Хрупка женка, а вот сумела родить двух сыновей. Обнял Василий великую княгиню за плечи и тут же устыдился своей слабости — бояре ведь рядом!

— В дом иди… иди, Мария. Мне еще с боярами поздороваться нужно. Здравствуйте, бояре-государи, — произнес князь, когда великая княгиня покорно и гордо в сопровождении множества боярышень стала подниматься на Красное крыльцо.

В ответ услышал нестройное и радостное:

— Здравствуй, государь! Здравствуй, великий князь, с возвращением тебя!

Сказано это было так, словно вернулся Василий не из долгого плена, а пришел с соколиной охоты, на которую отправился прошлым вечером.

— Москва-то как после пожара? Мне говорили, что все сгорело.

— Что и говорить, беда! Строим, государь, все сызнова строим. Стольная горела так, что каменья посыпались. В Москву приедешь, так ты ее не узнаешь.

Устав от долгих речей, Василий Васильевич поднялся в хоромины, и бояре, сгрудившись у дверей, не решались переступить порог опочивальни, а так хотелось пойти с государем да посидеть рядком. Но Прошка Пришелец, бестия эдакая, тут как тут.

— Не видите, что ли? Устал государь! Покой ему нужен!

Ничего не берет злыдня: великий князь в ранах весь, а ему только слегка рожу ободрало, да отощал малость, и все такой же горластый, как и прежде. Повернулись бояре и пошли прочь.

Колокола отзвонили, кончилась заутреня, а великий князь все молился и клал поклоны, будто наложил на себя епитимью. Он не услышал, как приоткрылась дверь и так же, тихо скрипя, затворилась. От раздумий его оторвал голос, который укорял:

— Скажи, князь, правду говорят, ты нашу землю татарам продал? Сколько же она стоит? Тридцать сребреников?

Оглянулся князь и словно совесть свою увидел: монах в длинной черной рясе стоит, под клобуком шальные глаза прячет. Бояр-то и на порог не пустила стража, а чернец аж в молельню ступил.

— Нет, не угадал, — отвечал великий князь, обернувшись к чернецу, и не хотелось подниматься с колен: разве с совестью разговаривают стоя: — Видит Бог, я не мог поступить иначе.

— Если бы ты остался только князем, тогда татары не пришли бы на нашу землю.

— Я не мог быть просто князем, когда и прадед, и дед, и отец мой — все были великими князьями. Москва первый город, почему же я должен быть вторым?! Мне бы никогда не простили этого греха мои дети и внуки мои. Я хотел для Москвы только добра, видит Бог!

А совесть не отступала, укоряла дальше:

— Москва не простит тебе, если ты не покаешься!

— Но я великий князь! Я могу каяться только перед Богом!

— Прежде всего ты раб Божий! Ты должен вернуться в Москву босым, сняв с себя шапку. И не пробирайся в город ночью, как это делают тати. Иди днем, чтобы каждый мог рассмотреть твое страдание.

— Я князь великий!

— А ты думаешь, легко дается раскаяние?! Умерь гордыню, вспомни Евангелие, когда Иисус Христос въезжал в Иерусалим на осле. Ты же всего лишь князь! — Это кричала совесть, и Василий зажал уши, чтобы не слышать ее.

— Нет!

Чернец надвинул на самые глаза клобук и проговорил строго:

— Я-то добра тебе желаю. Вот поэтому хочу сказать, что в Москве зреет бунт! Если не сумеешь покаяться, не простит тебя народ!

— Стало быть, гонец перехвачен? — еще сомневался Дмитрий Шемяка.

— Перехвачен, государь, — подхватил боярин Иван Ушатый. — Пороли его до тех пор, пока ябеду на тебя не вытянули. Не забудет тебе Васька такого, злопамятен очень.

Боярин Иван Ушатый был из угличских бояр. Детина огромного роста, с большими подвижными ушами. Казалось, они существовали сами по себе, отдельно от хозяина. Росли на голове эдакими неухоженными лопухами. Растет этот сорняк на огородах, устремляясь ввысь и вширь, иссушивая культуры, посеянные рядом, и они по сравнению с ним кажутся почти карликовыми. Так и голова у Ивана Ушатого была маленькая, со злыми хитрющими глазенками, которые, казалось, видели человека до самого нутра. Вот за эти уши и прозвали Ивана Шувалова Ушатым. В молодости его считали первым забиякой, и не было ему равных в кулачных боях. Кулаки как молот; грудь — наковальня, не каждый и выдерживал поединков с ним, удивлял Ушатый своих сверстников недюжинной силой, а суеверных старух вводил в страх. Нет-нет да и перекрестится иная нищенка, сидя у церкви, глядя на широченную спину детины.

Разве можно не заметить такого мужа? А если он ко всему и речист, и в застолье весел? Вот и приблизил Шемяка Ушатого к себе, из окольничих в бояре вывел.

Призадумался Дмитрий.

— А что делать посоветуешь?

— Народ скликать нужно. Звать против воли великого князя. Так и сказать им: если он нас татарам продал, не место ему на московском столе.

— Что ж, так тому и случиться.

Дмитрий Шемяка уснул не сразу. Поначалу позвал в трапезную гусельников, а когда пресытился томными голосами старцев, захотелось быстрого веселья — и трапезная наполнилась плясунами, которые неистово вертелись перед князем под удары бубна и барабанов. Но Дмитрий не пьянел, как голь уличная неистовствовал вместе с разудалыми скоморохами — водил хоровод, кувыркался через голову, скакал козлом по комнате. И когда наконец хмель сумел взять свое — тело расслабилось, и веки сами собой стали смыкаться. Шемяка сделал над собой усилие — разогнал всех и лег на сундук. Но едва прилег князь, как сундук заскользил по палатам, потом вдруг мелко застучал коваными краями о дощатый пол и, подобно необъезженному скакуну, подпрыгнул вверх, скидывая на пол своего именитого наездника.

— Ну и перебрал же я нынче, — почесывал Дмитрий Юрьевич ушибленный лоб и, бросив овчину на крышку сундука, скоро забылся в сладостном сне.

Утро князь проспал. Наверняка не поднялся бы и к полудню, если бы боярин Ушатый не растолкал своего господина:

— Князь Дмитрий, вставай! Знамение было!

— Что за знамение? — буркнул князь, явно не желая просыпаться.

— Земля нынче ночью тряслась! Церковь Богоявления порушилась, а на Успенском соборе трещины по всем стенам. Это Господь дает нам знать, чтобы не принимали мы Ваську в Москву, а гнали бы его, супостата, обратно к татарам.