Корпорация "Винтерленд" - Алан Глинн

— Понимаете, Клер, — завершает она, — я не знаю. Если у вас есть основания для подозрений, пусть самые мизерные, мы можем добраться до сути.

Клер протягивает руку с кружкой вперед и ставит чай, все так же нетронутый, на низкий столик. Потом она распрямляется. В глазах у нее появляются слезы. Она издает звук, похожий на первобытный вой, и вот уже она рыдает.

Джина сидит и смотрит. Чувствует себя кошмарно, но понимает, что помочь ничем не может. Свое сочувствие она выражает тем, что ничего не делает: ни лишних движений, ни фальшивых слов. Ей тоже безумно хочется присоединиться к Клер и поплакать, но она держится. Пьет воду, от избытка эмоций умудряется опустошить стакан за один присест и ставит его на столик.

В конце концов рыдания стихают. Из рукава свитера Клер достает платок, высмаркивается. Закончив, переводит взгляд на Джину:

— То, что вы рассказали… ужасно.

— Знаю.

— Я пытаюсь понять… неужели такие вещи действительно происходят? — Голос ее до сих пор подрагивает, но она старается унять эту дрожь. — Мне, конечно, сейчас не до скепсиса, но это же… ад кромешный.

Джина пожимает плечами, будто говоря ей: знаю, такая же фигня.

— Клер, — говорит она и подается немножко вперед, потому что куда еще идти ей с этим вопросом? — Ваш муж мертв. Нет ли у вас оснований предполагать, что это не был несчастный случай?

— Теперь есть, — сразу же отвечает Клер. — Без сомнения. — Она шире раскрывает глаза. — В свете того, что вы мне рассказали. Просто, видите ли, я думала… в общем, я сама не понимала, что я думала. Но держала при себе. И никому не говорила.

— Не говорили — чего?

— В последние две недели перед аварией, перед тем как… — она отмахивается от горя, — перед тем как Дермота не стало, он сделался сам не свой. Он странно вел себя, стал каким-то экзальтированным, отдалился, начал уклончиво разговаривать. Я даже было решила, что у него… я даже было решила, — повторяет она уже надтреснутым голосом, — что у него роман. Хотя это курам на смех. — Она издает смешок, быстрый и безрадостный, видимо, чтобы продемонстрировать, как смеются куры. — Джина, я Дермота любила, но он не из тех. Женщины пугали его. Он бы даже не знал, с чего начать. В общем, не важно. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он чего-то боялся. И мучусь, потому что не смогла ему помочь. Потому что он не смог мне рассказать. А ведь мы все друг другу рассказывали…

— Чего боялся? — вмешивается Джина в попытке предвосхитить грядущую бурю эмоций.

— Не знаю. Господи. Если бы. Но…

— Да?

— Еще одна странность, хотя, может, я сейчас все валю в одну кучу… дело в том, что появились… — слово как будто не дается ей, — наличные. В коробке на дне шкафа с одеждой. Девяносто с чем-то тысяч евро. — Она делает паузу. — Я вчера их нашла. Еще я нашла ювелирные украшения: серьги и золотую цепочку. Все еще с чеком — дороже двух штук.

Это повисает в воздухе. Джина пытается как-то втиснуть эту информацию в таблицу ее собственных сведений.

Но не может.

— А что по поводу смерти, — произносит тогда она, — фактическое… хм…

— Тут тоже все странно, — отвечает Клер. — На первый взгляд он переходил дорогу и попал под машину. Но простите. Во-первых, что он там делал? В этом проулке? Он этой дорогой никогда не пользовался. Выходил оттуда на Бристол-Террас? Чтобы попасть домой? Это нелепо.

— Свидетели были?

— Нет, только водитель. Он сказал, что Дермот бежал. — Она останавливается. — Но зачем ему было бежать? Он никогда не бегал. Он вообще никогда не бегал.

— А что на работе? В Би-си-эм? Он не говорил ни про какие внештатные ситуации?

— Нет. Он о работе вообще не много рассказывал. Он там выполнял сугубо техническую работу. Болтали мы обычно о другом. Хотя…

— Что такое?

— Мне показалось, что в последний месяц или где-то так у него появилось много дополнительной работы. Вне офиса. На дому. — Она указывает на закрытую двустворчатую дверь. — Вон там.

Она встает с дивана, подходит к двери, открывает ее. Джина тоже поднимается.

— Тут раньше была столовая, — объясняет Клер. — Но мы сделали из нее кабинет. Для Дермота.

Они заходят.

Комнатка маленькая и захламленная. Везде книги, на полу — кипы журналов. Стол — старомодный секретер, над ним — плакат с какой-то выставки дизайна.

На столе ноутбук.

Джину оторопь берет от этого зрелища.

— А его… — говорит она Клер, указывая на компьютер, — его ноутбук вы проверяли?

Клер быстро мотает головой. Видно, что ей здесь очень неуютно.

— В таком случае, — говорит Джина, — можно ли мне посмотреть?

Клер поворачивается к ней и хмурится:

— Зачем?

— Клер, в Би-си-эм что-то происходило. Это их и связывает, Ноэля и Дермота. Это ключ к разгадке. Я не знаю, но, может, я там что-нибудь отыщу — зацепку, значимую информацию. — Она вздрагивает. — Я умею обращаться с компьютерами. Я программист.

Клер думает — и кивает. Показывает рукой:

— Пожалуйста.

Потом резко разворачивается и выходит из комнаты.

Джина колеблется. Она чувствует себя немножко навязчивой, но все равно идет к столу, садится и открывает ноутбук.

Болджер оглядывается.

К нему по коридору катится мужчина в инвалидном кресле.

— Я прав, — произносит мужчина, — или нет? Передо мною Ларри Болджер?

Болджер, как истинный политик, кивает и протягивает руку. И только тут он узнает:

— Роми?

Мужчина в электрокресле энергично трясет руку Болджера и не отпускает ее.

— Господи, Ларри! — улыбаясь, восклицает он. — Дай хоть посмотреть на тебя! Ты долгий путь проделал, верно?

Джером Малкаи. Отцовский соратник.

Болджер тоже улыбается.

— Да, — говорит он. — Долгий путь, так точно.

— Я только что слышал новости, — продолжает Ро-ми. — За ланчем. У тебя недурные шансы. — Он перестает улыбаться и начинает хмуриться. — Как жаль, — говорит он и кивает в сторону гостиной, — как жаль, что его ум больше не в состоянии оценить это.

— Действительно жаль.

Болджер старается высвободить руку, но безрезультатно.

— Понимаешь, какая штука, — продолжает Роми, — я в физическом смысле конченый человек, но ум у меня в полном порядке. А у него все наоборот. Жестоко, не правда ли?

— Да, но должен заметить, хватка у вас что надо.

Улыбка возвращается. Рука Болджера освобождается.

— Он может гулять, есть, пользоваться сортиром, но собственного имени не назовет. Я заложник этой упряжки, есть я могу только овощное пюре, и к жопе у меня привязан мешок. Зато я повторю все разговоры двадцатилетней давности, причем, мать твою, со стенографической точностью.