Окончательная реальность - Вильгельм Зон

Я уже ничему не удивляюсь. Оказывается, таинственная Зоя, обладательница «главных» тетрадей, и классная руководительница моих детей – это одно и то же лицо. Забавно? Нисколько! Так или иначе, Зоя Борисовна нравилась мне. Она была яркой женщиной. Высокая, статная брюнетка, затянутая обычно в темные наряды, еще несколько лет назад могла бы вскружить голову не только поклонникам садо-мазо. Мы познакомились на праздничной линейке по случаю первого дня нового учебного года.

– У вас идеальные дети, – неискренне сказала она, – жаль только, не любят географию.

– Зато любят литературу…

– Любят литературу?.. А вы…

Разговор внезапно повернул к «Тихому Дону». Это случилось так скоро, что я едва смог очнуться: Зоя, Зоя, Зоя, вот, значит, как получается…

Она открывалась мне с поразительной легкостью, как будто говорила о будничных вещах, а не о величайшей загадке ХХ века. В этот момент я даже не хотел анализировать сбивчивый рассказ о том, как попали к ней тетради. Какая разница – я был возбужден, предвкушая великие открытия!

– Зоя, выходите за меня замуж.

Мне показалось, что она даже не удивилась, посмотрела прямо в глаза и сказала:

– Приходите сегодня ко мне после уроков. – Добавила грустно: – Там видно будет.

Зоя Борисовна жила в Гнездниковском. Знаменитый дом № 10 (Дом Нирнзее) всегда привлекал меня. Коридоры этого дома так длинны, что идущие по ним невольно ускоряют шаг. Иногда можно увидеть человека, мчащегося к лифтам во весь дух, словно это не человек, а беговая лошадь.

Я поднялся на восьмой этаж и вошел в маленькую квартирку. Чертог в псевдорусском стиле сиял. «Слишком шикарно для простой училки», – мелькнуло в голове.

Зоя накрыла стол. Мы торжественно выпили. Я старался быть галантным. Ей было не меньше сорока пяти, но природа одарила Зою Борисовну некоей щедрой чарующей, знойной и властной красотой. Может, и вправду надо жениться, обрести дом…

– А где тетради, можно взглянуть?

Она поднялась, словно тихоокеанский лайнер проплыла в дальний конец комнаты, порылась в ящиках письменного стола и вытащила заветные манускрипты.

Я взволнованно подошел к ней сзади, протянул руки. Она отложила тетради: «Обними меня». Слова ее ветром пролетели в голове, я закачался, взгляд затуманился, мир покрылся радужными пятнами. Теперь, наверное, я уже должен жениться, как честный человек…

Зоя задремала. Я встал, прошелся по комнате, подошел к огромному окну, затем к письменному столу. «Ну уж нет». Взял тетради. Будем считать, что это на память. Напоследок взглянул на спящую Зою, быстро оделся и вышел прочь. Странно, но даже мысли не возникло, чтобы расправиться с ней. Вот что такое женское обаяние. Может быть, еще вернусь. И тогда…

«Тогда, тогда, тогда» – стучат колеса. Я мчусь на фирменном поезде в Петербург. В Кунсткамеру, только там смогу, наконец, получить окончательные ответы. Тетради, которые листаю лежа в купе, – немыслимы, необъяснимы. Они меняют всё. Всё, о чем думал я, о чем думали другие несчастные исследователи «Тихого Дона», не имеет никакого отношения к действительности.

Еще тогда в Зойкиной квартире, мельком заглянув в вожделенные тетради, я заметил в них нечто странное. Заметил, но не придал значения. Другое волновало меня в те минуты… Придя в отель и вновь раскрыв их, – сразу понял, что не так. Почерк! Крюковский почерк – беглый, трудно различимый; шолоховский – размашистый, четкий, уверенный. Здесь нечто среднее: два абсолютно разных почерка то сливаются в один, то чередуются буквально в каждом предложении, в каждом слове. При этом никаких помарок, все написано аккуратно, одного цвета чернилами. Буквы как будто спорят одна с другой. Или… сами с собой? Невероятная догадка поразила меня: чья рука выводила эти каракули, при каких обстоятельствах, в каком году?!

Я схватился за телефон. Набрал Боббера.

– Шура, мне нужен криминалист.

На другом конце провода помолчали.

– С чего это вдруг, зачем?

– Не пугайся, все нормально. Просто мне нужно подвергнуть экспертизе рукопись. Узнать, какого она года, однородны ли по времени записи, подвергалась ли более поздним воздействиям. Ну, чернила там проверить, бумагу.

– Ты где? – голос Боббера звучал тревожно.

– Я в Москве.

– Хорошо, жди, будет криминалист.

Три дня ушло на экспертизу. Я бродил по городу сам не свой, хотя в душе не сомневался в ответе эксперта.

Ответ гласил: тетради датируются не позднее 1920 года; текст написан одной рукой, что следует из сочленения букв, химический состав чернил идентичен. Использовалось одно и то же перо, приблизительно в одно и то же время!