Возвращение танцмейстера - Хеннинг Манкелль

– Неужели никто не видел этого человека? – спросил Джузеппе. – На кредитной карточке стоит имя Фернандо Херейра.

– Я только что говорил с Эстерсундом, – сказал молчавший до этого Рундстрём. – Они запросили центральный регистр. Нашелся один-единственный Фернандо Херейра в Вестеросе. Давным-давно его обвиняли в укрытии налогов. Но теперь ему далеко за семьдесят, и можно исходить из того, что мы ищем кого-то другого.

– Я не знаю испанского, – сказал Джузеппе, – но Фернандо Херейра звучит как вполне стандартное имя.

– Примерно как мое, – вставил Эрик Юханссон. – Чуть не каждого сукина сына моих лет в Норрланде зовут Эриком.

– И мы не знаем, настоящее ли это имя, – добавил Джузеппе.

– Мы начнем розыск через Интерпол, – сказал Рундстрём. – Надо побыстрей закончить с отпечатками пальцев.

Вдруг зазвонили сразу несколько телефонов. Джузеппе поднялся и предложил прерваться на несколько минут, показав Стефану на дверь в коридор. Они сели в приемной. Джузеппе уставился на чучело медведя.

– Я как-то видел медведя, – сказал он задумчиво. – Около Крукума. Я как раз занимался несколькими самогонщиками и ехал назад в Эстерсунд. Помню, что размышлял об отце. Я довольно долго считал, что мой отец – это тот самый итальянец. Но когда мне исполнилось двенадцать, мать рассказала, что это был какой-то проходимец из Онге, который просто исчез, как только узнал, что она беременна. И вдруг я увидел медведя на опушке. Я ударил по тормозам и подумал: «Ни хрена это никакой не медведь. Должно быть, тень так легла. Или валун». Но это был медведь! Верней, медведица. Шерсть была совершенно гладкой, даже блестела. Я смотрел на нее, наверное, с минуту. Потом она исчезла. Помню, я сказал себе: «Такого просто не может быть. А если может, то случается раз в жизни, не больше». Как каре в покере. Эрик говорит, что лет двадцать пять тому назад к нему пришло каре. Причем в банке было пять крон и у остальных было такое дерьмо, что все спасовали.

Джузеппе потянулся и зевнул. Потом вновь стал серьезным.

– Я думал над нашим разговором. Что мы должны рассуждать по-другому. Что мы ищем двоих. Признаюсь, что до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли. Это как-то чересчур уж неправдоподобно, как-то уж чересчур… по-столичному, если ты понимаешь, что я имею в виду. Здесь, в глуши, все по-иному, проще. Но я понимаю, что ты, скорее всего, прав. Я говорил об этом с Рундстрёмом перед совещанием.

– И что он сказал?

– Он весьма практичный тип, никогда не позволяет себе фантазировать, никогда ничему не верит, кроме голых фактов. Но его не надо недооценивать. Он быстро замечает и возможности, и ловушки.

Они помолчали, пережидая, пока стайка детишек пройдет в библиотеку.

– Я попытался мысленно нарисовать схему, – продолжил Джузеппе, когда дети скрылись за дверьми. – Появляется человек, говорящий на ломаном английском, и убивает Герберта Молина. В эту дочкину историю с какой-то женщиной в Англии, которой он якобы задолжал деньги, я не верю ни на секунду. Но твоя версия, особенно когда читаешь этот жутковатый дневничок, вполне может быть правильной – что мотив преступления спрятан где-то в далеком прошлом, в военном времени. Жестокость и исступление говорит о мести. Пока все сходится. Тогда мы ищем преступника, который, если следовать доводам разума, совершил все, что хотел, и должен бы исчезнуть. Но он остался. Здесь я отказываюсь понимать. Он же должен улепетывать во все лопатки, чтобы его не поймали.

– Ты нашел какую-то связь с Авраамом Андерссоном?

– Ровным счетом ничего. Коллеги в Хельсингборге говорили с его женой. Она утверждает, что он ей рассказывал все без утайки. И как-то упоминал имя Молина. Между этими двумя стариками – пропасть. Один играет классическую музыку и пишет для развлечения шлягеры. Другой – полицейский на пенсии. Не думаю, чтобы мы додумались до чего-нибудь умного, пока не поймаем этого типа, того, что чуть тебя не придушил. Как шея, кстати?

– Спасибо, нормально.

Джузеппе поднялся.

– Авраам Андерссон как-то написал песню под названием «Поверь мне, я обычная девчонка». Эрик раскопал. И этот псевдоним – Сив Нильссон. Дома у него был диск с какой-то танцевальной группой, по-моему «Фабианс». Сплошная мистика. Сегодня он играет Моцарта, а завтра пишет шлягер. Эрик говорит, кстати, что песня – чушь собачья. Может быть, жизнь из этого и состоит: один день – Моцарт, другой – скверный шлягер.

Они вернулись в комнату. Все остальные уже были на месте. Но совещание им так и не удалось продолжить. Зазвонил телефон Рундстрёма. Он послушал несколько секунд и поднял руку.

– Нашли прокатный автомобиль в горах под Фюнесдаленом, – сказал Рундстрём, засовывая телефон в карман.

Они подошли к висевшей на стене карте. Рундстрём ткнул пальцем:

– Вот здесь. Там дачный поселок. Машина брошена.

– Кто нашел-то? – спросил Джузеппе.

– Некий Бертиль Эльмберг, у него там дача. Он заехал случайно, поглядеть, все ли в порядке – увидел следы машины и подумал, что в такое время года это довольно странно. И нашел машину. И ему кажется, что кто-то побывал на даче рядом с тем местом, где стоит машина.

– Он кого-нибудь видел?

– Нет. Он не решился там оставаться. Вспомнил, должно быть, про Молина и Андерссона. Но он заметил, что машину взяли в Эстерсунде – на стекле была табличка. И еще он заметил, что на заднем сиденье лежит иностранная газета.

– Это уже кое-что, – произнес Джузеппе, надевая куртку.

– Хорошо бы ты поехал с нами, – сказал Рундстрём Стефану. – Ты как-никак его видел. Если это, конечно, он.

Джузеппе попросил Стефана сесть за руль, поскольку сам он все время звонил по телефону.

– Наплюй на знаки, – сказал Джузеппе, – лишь бы не угодить в кювет.

Стефан прислушивался, о чем он говорит. Туда уже направили вертолет. И кинологов. Когда они уже доехали до Линселля, позвонил Рундстрём и сказал, что продавщица в магазине в Свете продала накануне вязаную шапочку.

– Но девушка не смогла припомнить ни как он выглядел, ни говорил ли он что-либо, – вздохнул Джузеппе. – Она даже не помнит, был это мужчина или женщина. Только то, что продала эту шапочку. Где глаза у людей? В заднице?

К северу от Фюнесдалена их встретил человек на дороге. Он назвался Эльмбергом. Они подождали, когда подъедет Рундстрём и еще одна машина. Потом они продолжили путь и вскоре свернули с главной дороги.

Это была красная «Тойота». Никто из полицейских был не в состоянии сказать, на каком языке газета – испанском, португальском или итальянском. Стефану казалось, что газета под называнием «El Pais» выходит в Италии. Но потом он посмотрел на цену, где после цифры стояло «Ptas», и понял, что это песеты. Газета была испанской. Дальше они пошли пешком. На горизонте громоздились горы. Дом стоял у самого подножия горы, бревенчатый дом, может быть, когда-то это был коровник или стойло, а потом его переделали в дачу. Рундстрём и Джузеппе, понаблюдав, сошлись на том, что дом, скорее всего, пуст. Тем не менее оба вытащили пистолеты и подошли к входной двери, соблюдая все меры предосторожности. Рундстрём выкрикнул предупреждение. Никто не ответил. Он крикнул еще раз: «Полиция!» Ответа не было, только эхо. Джузеппе открыл дверь и вошел в дом. Через минуту он появился на пороге и сказал, что дом пуст, но кто-то здесь был. Теперь оставалось дождаться вертолета с кинологами и собаками. Техники прервали работу в доме Эльзы Берггрен и тоже направлялись сюда.