Проклятый подарок Авроры - Елена Арсеньева

Она отпрянула, наткнулась на стул, чуть не упала и, чтобы удержать равновесие, взмахнула сумкой… сумка вылетела из ее рук и шлепнулась на пол. Почему-то она оказалась открытой, и оттуда вылетели и разъехались по кабинету косметичка, кошелек, еще одна косметичка, в которой Алёна держала паспорт и дисконтные карты, а также свои кредитки, расческа, тюбик с кремом для рук (он был большой и не помещался в косметичке), связка ключей, пять гелевых ручек (писательница наша была дама запасливая), оранжевая тетрадка в клетку полиграффирмы «Апельсин», которую Алёна носила вместо блокнота, а также нечто тяжелое, завернутое в пластиковый пакет из магазина «Спар». Это что-то, прокрутившись на полу, подъехало к ногам Эдика и остановилось. Пакет от удара прорвался, и на свет божий высунулась черная рукоятка пистолета.

Рубчатая, само собой…

Мезенск, 1942

— Лиза! Фрейлейн Лиза!

Голос долетел словно бы издалека. Не вдруг Лиза осознала, что голос этот ей знаком.

— Черт бы тебя подрал, — тихо, но со звенящей ненавистью проговорил Петрусь. — Да ведь это Вернер!

А ведь и правда… Лиза повернула голову и с недоумением уставилась на Алекса, выскочившего из открытого автомобиля и махавшего ей портфелем, который держал в руках. У него был усталый вид, но улыбался он широко и радостно.

— Какая счастливая встреча! — Сунув портфель в открытую дверцу машины, он схватил Лизу за руку и поцеловал ее дрожащие пальцы. — Вы что это так дрожите? Неужели я так взволновал вас своим пылом? Или перепугал своим внезапным появлением?

Он снова захохотал. Лиза молчала, глядя на него и изо всех сил стараясь принять менее затравленный вид. Надо улыбнуться. Надо изо всех сил заставить себя улыбнуться!

Но что-то плоховато получалось… Еще хуже было с радостными восклицаниями, которых, конечно, ждал от нее Вернер. Она не могла издать ни звука! А впрочем, он был так воодушевлен встречей, что, такое ощущение, мог разговаривать сам с собой, токовать, словно тетерев!

— У меня огромная радость! — воскликнул Алекс. — Я вызван в Берлин. И не в командировку — меня туда переводят. Конечно, постарался папенька. На него такое впечатление произвела гибель Вальтера фон Шубенбаха, которого он отлично знал, и Эриха Краузе, о котором был наслышан, что нажал на все педали — и вытребовал любимого сына в Берлин. Я счастлив, что уезжаю из Мезенска, и только…

— Я очень рада за вас, — чувствуя, что ее окаменелое молчание становится просто неприличным, наконец разжала стиснутые челюсти Лиза. — Я вас отлично понимаю. Вернуться на родину… Господи, как бы я хотела оказаться сейчас дома, в Горьком!

— В Горьком? — вскинул брови Алекс. — Как странно, а я-то думал, что вы из Москвы. Горький — это ведь какая-то деревня, наверное?

— Ну вот еще! — Обида помогла Лизе собраться с мыслями, взять себя в руки. — Это большой город, раньше он назывался Нижний Новгород. А знаете, какой там автозавод?! Какие там машины строят? «Эмки» ничем не хуже вашего «Опеля»!

— Как он трогателен, этот ваш патриотизм, — промурлыкал Алекс. — И что, у вас в Горьком родственники?

Внезапно до Лизы дошло еще одно совпадение: а ведь Лизочка Петропавловская тоже из Горького. Об этом говорила фрау Эмма! Честное слово, что-то роковое есть в этих совпадениях, которые принудили Лизу войти в эту чужую жизнь, как в реку. Но скоро она выйдет из этой страшной реки. Скоро она перейдет ее — перейдет вот по этому мосту, на краю которого ее остановил Алекс Вернер! Вот и еще одно совпадение — он встречал Лизу на пороге ее новой, чужой, мезенской жизни — он же провожает ее…

— Да, там у меня родственники, — сказала Лиза. — Там похоронены мои предки, там могила моей мамы, которая умерла пять лет назад, там наш дом на улице Ошарской…

— Когда-нибудь, — проговорил Алекс Вернер таинственным тоном сказочника, — когда кончится война, я возьму и приеду в ваш город Нижний Новгород — это название нравится мне больше, чем Горький. Очень печальное слово…

— Наш город назван так в честь знаменитого русского писателя, — сказала Лиза, цепляясь за любую возможность отвлечь Алекса от неминуемого вопроса о том, что она делает на мосту. — Это его псевдоним — Максим Горький.

— Он сумасшедший! — засмеялся Алекс. — Взять такой псевдоним — это значит заведомо испортить себе жизнь!

Лиза чувствовала взгляд Петруся, который так и обжигал ей спину.

— Алекс, — начала она, снова пытаясь подавить унявшуюся было дрожь, — извините, я была очень рада вас повидать, но мне пора. Поэтому я вам желаю счастливого…

— А интересно, — перебил ее Алекс, устремив взгляд ей за спину и, такое впечатление, только сейчас заметив ее спутников, — а куда это вы собрались всей своей подозрительной и опасной компанией? Может быть, решили спастись бегством из Мезенска? Не стану препятствовать, это было бы самым разумным для всех вас выходом. Шранке и фон Венцлов церемониться не станут.

— Ну… — пробормотала Лиза, пораженная тем, что он угодил почти в десятку, — вообще-то мы о бегстве еще не думали… — Как бы не так, не думали они! — Мы просто хотели отвести моего деда в село, к родственникам. Он очень болен…

— Да, — сказал Алекс, меряя задумчивым взглядом отца Игнатия, — сказать, что он напоминает смертельно больного человека, это значит сделать ему комплимент. Он очень похож на вставшего из гроба покойника. Что с ним? Сердце больное? Ну так ему надо хорошенько беречься, с сердцем шутить нельзя, такого старика любой мало-мальский припадок в два счета в могилу сведет!

Лиза промолчала. Припадок, который случился под утро у отца Игнатия, свел бы в могилу с десяток солдат, а он ничего — отлежался, пока Петрусь бегал в комендатуру, о пропуске хлопотал, — отлежался, да и пошел на своих ногах через мост… Именно он убедил Баскакова в том, что тому идти не стоит — в два счета прицепятся патрули. Баскаков упрямился, говорил, что они не смогут выбрать подходящее место для взрывчатки, но отец Игнатий напомнил, что в лагере он одно время кашеварил для бригады взрывников, которые для новой трассы — БАМа — рвали скалы, чтобы прокладывать железнодорожное полотно. И он разберется, как выбрать подходящие для закладки взрывчатки места на самом обычном мосту!

Но Баскаков все еще упрямился. Тогда отец Игнатий зазвал его в другую комнату, и они о чем-то долго там шептались. Когда вышли, в глазах у отца Игнатия просверкивало мстительное торжество, а Баскаков был угрюм и на Лизу не смотрел. И некое вещее чувство подсказало ей, что Петрусю тогда, на рассвете, не померещилось, что кто-то стоит за дверью: это был старик, он подглядывал, он подслушивал, он услышал их с Петрусем разговоры, он понял, что Лиза решила бежать, а Петрусь ей в этом пособник, — и теперь он открыл их планы Баскакову. Они не могут оставить Лизу и пойти вдвоем — все-таки женщина, при одном взгляде на нее у любого меньше подозрений становится, с ней легче пройти мост. Но вместо Баскакова теперь должен был идти старик. Наскоро придумали новую легенду — про родственников в деревне Гнилька, куда внучка и внучек сопровождают больного деда. Баскаков остался в городе и простился с Лизой так спокойно, что она поняла: он не сомневается, что она вернется, что старик не выпустит ее из своих цепких лап! Все, что она могла сделать, — это наскоро перемолвиться словцом с Петрусем. Он так и побелел, услышав новость, но глаза его были мрачны и решительны.