Крик ворона - Дмитрий Вересов

Проснулся он от звука оживленных мужских голосов. Пока он спал, в купе подсели двое и теперь резались в карты, добродушно переругиваясь. Один из новых пассажиров поднял голову.

– Что, землячок, разбудили? Слезай, сыграем!

– Да я как-то…

– Брось, мы ж не на деньги. Так, в дурачка время коротаем.

Павел слез с полки и включился в игру. Примерно через часик оба его попутчика, не сговариваясь, бросили карты.

– Надоело, землячок, – сказал первый, бровастый и широколицый. – Генерал, доставай!

Второй, поджарый и небритый, без слова нырнул под стол, в длинную сумку.

– Генерал? – Павел вопросительно посмотрел на бровастого.

Тот смутился на долю секунды, а потом бойко пояснил:

– Военная косточка. Наш Вова-Генерал пятнадцать лет в героических рядах оттарабанил. До больших чинов дослужился.

– Вобла, кончай, – нахмурившись, бросил Генерал.

– Вобла – это вы? Что-то не очень на воблу похожи, – заметил Павел, имея в виду сильно упитанную фигуру собеседника.

– Дурацкое детское прозвище. Мы с Генералом в одном дворе выросли, – сказал он и протянул руку. – Сергей Комаринцев.

– Савелий, – представился Павел, обкатывая на языке новое имя. – Савелий Черновол.

– Владимир Петров, – четко произнес Генерал.

В памяти Павла что-то резко вспыхнуло, и как-то само собой выскочил вопрос:

– Скажите, Владимир, вы в Таджикистане не служили?

– Не приходилось, – отрезал тот.

– Ну что, со знакомством? – Комаринцев проворно скрутил крышку с вынутой Петровым бутылки «Кубанской».

– Вобла, не гони, – сказал Генерал. – Дайкось я хотя бы колбаски настрогаю, помидорчиков. Человек, может, без закуски не хочет. Да и мне тоже больше нравится по-культурному, из стаканов…

Комаринцев хлопнул себя по лбу.

– Вот ведь голова садовая! – со смехом сказал oн. – Про стаканы-то и забыл. Пойду проводницу охмурять.

– Из отпуска или как? – спросил Петров, оставшись с Павлом вдвоем.

– Можно сказать… Из санатория. А вы?

– Из командировки. Выездная ремонтная бригада при Минском тракторостроительном. Тоже минчанин?

Он пристально и выжидательно смотрел на Павла. Тот смутился.

– Нет, я так… К тетке заехать надумал… В Гродно. А вообще-то я из Кировской области…

– Вятский – народ хватский! – весело откомментировал Комаринцев, входя в купе с тремя стаканами.

– Гродно? – переспросил Петров. – Так в Гродно короче через Львов ехать. Или напрямки, вильнюсским.

– Ладно тебе, – вмешался Комаринцев. – Давай разливай лучше. Душа горит.

– Я не буду, – сказал Павел, страшно сердясь на себя. При первой же беседе сбился, заврался, напутал.

– Почему? – Комаринцев посмотрел с обидой.

– Подшитый, – привел Павел самый железный в подобной ситуации аргумент.

– Что, хорошо зашибал? – сочувственно спросил Комаринцев. – Может, все-таки по чуть-чуть…

– Отвяжись от человека, – сказал Петров, пряча нож, которым нарезал колбасу и хлеб. – Слышь, Савелий, тогда давай компотику, а? Хороший компотик, сливовый. – Он во второй раз нырнул под стол.

– Напрасно вы. Вам самим пригодится… – начал Павел, но ему уже налили стакан густого, сладко пахнущего компота. Его попутчики подняли стаканы.

– Со знакомством! – во второй раз провозгласил Комаринцев.

– Твое здоровье, Савелий Черновол, – произнес Петров, оба залпом осушили стаканы, дружно крякнули и зажевали колбасой. – Ты давай, компотик-то пей, закусывай.

– Спасибо, я пью, закусываю, – Павел сделал хороший глоток и надкусил половинку помидора.

Его спутники приговорили остатки, оживились, стали травить анекдоты, рассказывать всякие случаи из жизни. Поначалу Павел старался поддержать разговор, но потом затих. Его как-то странно разморило, язык словно отнялся, в голове загудело, очертания купе и лица попутчиков затуманились и поплыли… Он прикрыл глаза, но от этого стало еще хуже…

Кто-то тронул его за плечо.

– Эй, пойдем перекурим.

– Н-не, вы ид-дите, а я…

Он не договорил: сил не осталось.

– Ну, отдыхай в таком разе.

Павел остался один и попытался прилечь. Тут же навалилась дурнота, прошиб пот, сделалось нестерпимо душно и маятно. Задыхаясь, Павел заставил себя встать, не сразу нащупал дверь, рванул, выкатился в коридор и, перебирая руками по стенке, двинулся вдоль вагона. Воздуха, хоть глоточек свежего воздуха!..

В тамбуре стояли Петров с Комаринцевым.

– Что, землячок, тоже покурить надумал? – спросил Комаринцев.

– Душно мне, – пробормотал Павел.

– Подыши, – сказал Петров, открывая дверь вагона. Стук колес сразу сделался громче. В тамбур ворвался свежий ночной ветер. Павел судорожно вдохнул, приблизился к открытой двери. – Только осторожно, не вывались смотри.

– Я держусь, – прошептал Павел. И тотчас сильная рука оторвала его пальцы от поручня, а другая подтолкнула вперед, в свистящую темноту. Павел взмахнул руками.

«Все повторяется, – успел подумать он. – Таня…»

Завтра начинались съемки. Измученная жарой, долгим переездом и тяжелыми мыслями, Таня с облегчением вошла в тенистый вестибюль уютной гостиницы в местечке Трокай, выбранном режиссером Мицкявичусом для всех «западных» эпизодов будущего фильма. Таня подошла к обшитой сосной стойке администратора, грезя о холодном душе, и положила на нее раскрытый паспорт.

– Здравствуйте. Чернова из Ленинграда. Мне забронировано.

– Здравствуйте, – с широкой улыбкой и почти без акцента сказала женщина-администратор. – Добро пожаловать. Ваш номер тринадцатый, это на втором этаже, налево… Римас, отнеси чемодан… Таня протянула руку за ключами.

– Вам телеграмма, – сказала администратор и передала Тане сложенный пополам листок. – Обогнала вас.

Таня разорвала бумажную полоску, разогнула листок, начала читать, вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Вам плохо? – озабоченно спросила администратор.

– Мне нужно в Ленинград, – прошептала Таня.

Иван был и на похоронах и на поминках, плакал, выпил много теплой водки, так что друзьям Павла пришлось уводить его под руки. Ник Захаржевский на похороны пришел, но к Тане подходить не стал, а она его не заметила – не до того. Рафалович не явился вовсе, хотя и был извещен.

Среди звонков и телеграмм с соболезнованиями была и телеграмма от Вадима Ахметовича Шерова. Таня порвала ее в мелкие клочки, жалея, что не может поступить так же и с ее автором. Не было ни малейших оснований считать его виновником гибели Павла, но Таня ни секунды не сомневалась, что без него не обошлось. У нее даже возникла мысль отомстить «другу и благодетелю», но это было бы безответственно. Она не могла позволить себе разменять жизнь этого негодяя на свою, пусть даже потерявшую лично для нее всякую ценность. Но были еще Нюточка, Дмитрий Дормидонтович – и ради них она обязана была продолжать жить. Лизавета еще весной продала дом и хозяйство и насовсем переехала к Черновым, главным образом, чтобы неотступно быть при Дмитрии Дормидонтовиче, который совсем не вставал с инвалидного кресла.