Остановившиеся часы - Андрей Зайцев

И тут он уловил в ее глазах знакомый блеск, напомнивший о давнем… Фима?

Он замер, не зная, что делать дальше. Молчание длилось недолго. Фима, продолжая насмешливо щуриться, кивнула на пустую кружку перед собой.

— Угостил бы пивком, а? Болею…

— Конечно, — поспешно согласился Асташев и отправился за пивом. Вернувшись с двумя кружками янтарного напитка, поставил кружки на столик, избегая смотреть на Фиму в упор.

— А ты изменился… — Фима отпила глоток, сдувая пену. — Приоделся и вообще… видным стал мужчиной…

— А как ты?.. — спросил он для приличия, прекрасно понимая, что ответ — налицо. И особых комментариев не требуется.

— Я помаленьку… сам видишь, — Фима усмехнулась, пьяно кося глазами. — Ты наших никого не видел?

— Нет.

— И то верно. Все почти мертвецы… В позапрошлом году Тонго под белочкой с пятого этажа сиганул… Привет родителям…

— А Стрекот? — Асташев притаил дыхание, как будто боялся спугнуть что-то…

— А эту мразь менты хлопнули… — Фима рассмеялась, обнажив редкие, как у старушки, зубы. — Он же вернулся… Отсидел лет пять… За грабеж… А то, что моего брата он… — она помолчала, глядя как-то оцепенело перед собой. — Этого так и не доказали…

Пиво она выпила быстро и глянула на Асташева призывно. Он мысленно решил, что даст ей денег и уйдет.

— А что, Сережа… пойдем, вспомним старое?..

Асташев молча уставился в кружку с остатками пива, как будто хотел разглядеть что-то на дне.

— Брезгуешь, да?.. — в голосе Фимы не было ненависти. Она просто уясняла для себя очевидный факт.

— Извини… я не могу… — он избегал смотреть ей в глаза, испытывая неловкость. — Все в прошлом, Фима…

— Возьми еще пива? — будничным тоном попросила она, видимо, давно уже перестав обижаться в этой жизни. — Вот… — он положил несколько смятых купюр на грязный столик. — Возьмешь себе, сколько хочешь… Прощай…

Он вышел из бара, больше не взглянув на нее. Прошлое имеет сотни лиц и сотни масок. Одни исчезают, другие появляются в самые неподходящие моменты.

Танино лице было совсем рядом. Но иногда ему казалось, что перед ним сидит другой, незнакомый ему человек. — Ты меня ненавидишь?..

— За что?

— За Вадима.

— Нет, — он покачал головой, прислушиваясь к музыке за стеной. Рок-оперу Вебера сменил «Пинк-Флойд» — «Обратная сторона луны»… Как на машине времени он возвращался на двадцать лет назад. — Тогда я лишь хотел, чтобы тебе было хорошо…

— Это правда?

— Да.

— А сейчас?

— Сейчас?.. — повторил Асташев, словно пробуя это слово на вкус. То, что происходило сейчас — имело почти мистическую окраску. И он не мог ни за что поручиться. — Ты думаешь, что мы способны хоть что-то вернуть?

— Не знаю.

— Вот и я то же самое.

— Ты хочешь ненавидеть…

— Нет, — убеждал он ее. — Совсем нет.

— Тебе хочется этого больше всего на свете, — упрямо повторила Таня, и он вдруг понял, что она пьяна гораздо больше, чем это выглядит.

В пинкфлойдовский мотив вплелось что-то незнакомое, отдаленно напоминающее стук колес поезда, идущего где-то за несколько километров отсюда. Он прижал пальцы к вискам, будто хотел успокоить еще не появившуюся боль.

— Вадим изменял мне, слышишь, изменял?.. — она кричала сквозь тонкую невидимую перегородку, слова доходили до него с опозданием, как слабое эхо. — Он и тогда был с ней… Судьбу не обманешь…

— Она осталась жива?

— Да, да. Жива, — она в чем-то хотела убедить себя, сейчас, спустя столько лет. — Но жива ли она?

Поезд приближался. И боль в висках, которую он ждал, наконец появилась. Колеса далекого поезда превращались в капли дождя, забарабанившего по стеклам окон. Асташев почувствовал, что стрелки часов где-то над ним могут внезапно остановиться, просто так, без всякой причины. Таня, пьяно бормочущая о своих переживаниях, стала совсем чужой для него. Лица, лица… остаются где-то позади, и нельзя наверняка сказать, сможешь ли ты узнать хоть одно из них?

— Я пойду, — он поднялся, посмотрев в окно.

— Уже уходишь? — она пыталась поймать его взгляд, но тщетно.

Асташев осознал, что еще одной загадки не существует. — Ты еще зайдешь? — она искала слова, наверное, инстинктивно стараясь избежать ощущения прощания. Мостик, хрупкий мостик, который они перекинули друг другу, обрывался на глазах, и в этом не было ничьей вины……

Он вышел на улицу, раскрыв зонтик. Пройдя несколько шагов, безотчетно оглянулся назад, на окна первого этажа. И тут ему почудилось, что из самого ближнего к подъезду окна на него смотрел Рогозин, неподвижный как истукан, с немигающим, как у змеи, взглядом, он почему-то был похож на высохшую от времени египетскую мумию. Асташев живо представил себе, как будет выглядеть Рогозин-старик. Идя вдоль забора, Асташев, повинуясь какому-то мучительному чувству, оглянулся еще раз… Вместо Рагозина на него смотрел мертвый Стрекот и улыбался.