Иллюзия - Максим Шаттам

– Как ты думаешь поступить?

– Макс часто бывает рядом с тобой, – если можешь, не спускай с него глаз. Как знать…

– А ты сам что собираешься делать?

– Прогуляюсь и загляну в ангар Людовика. Думаю, сейчас самое время.

Над долиной собирались тучи – все более и более серые, все более и более тяжелые, они силились взлететь, набрать высоту, но ни одна из них не пролилась дождем над вершинами.

Юго шел вдоль опор, стараясь не сбавлять темп и правильно дышать. Через четверть часа он выбрался на небольшое плато, где заканчивалась первая линия подъемников и начинался новый, более крутой склон. Там слева стоял сарай, обшитый листовым железом и наполовину встроенный в Г-образную глыбу из камней и земли. Дверь была открыта, но Юго не обнаружил никаких следов Людовика. Тот или тоже уже закончил рабочий день, или бродил где-то в горах.

Трава на плато колыхалась от ветра. Это было спокойное место, откуда виднелся расположенный внизу Валь-Карьос. Взглянув на курорт сверху, Юго сразу увидел перевернутую пентаграмму. Это не было случайным совпадением. Даже если Страфа не убивал Алису, он что-то знает, а возможно, даже причастен к ее исчезновению.

Во что ты играешь, Люциен? В чем твоя тайна?

Юго приближался к разгадке, он в этом не сомневался. Оглянувшись в последний раз, чтобы убедиться, что рядом никого нет, он зашел в ангар и закрыл раздвижную дверь.

Внутри пахло машинным маслом. На высоких стеллажах хранились штанги от лыжных подъемников. Сбоку был припаркован сверкающий голубой квадроцикл. Рассматривая все вокруг и размышляя, Юго прогуливался по проходам, пока не оказался в дальнем конце мастерской. Видавшая виды и покрытая пятнами деревянная столешница подозрений не вызывала. Вокруг стояли ящики, банки со смазкой и массивное оборудование. Ничего, что могло бы привлечь внимание или пробудить интерес.

За исключением набора инструментов в свернутом матерчатом чехле. Юго видел его в руках Людовика в тот день, когда они слегка сцепились. Из любопытства Юго развернул его на верстаке и увидел ряд ножей разной формы и толщины, стамески и тонкие молотки. Инструменты для обработки дерева. Или кости. Для изготовления гирлянд, ведь так?

Юго вышел из ангара, взобрался на груду камней и, встав руки в боки, принялся осматривать местность. Ельник находился чуть ниже, справа от него. Чтобы попасть туда, Людовику требовалось пройти совсем немного. Юго предположил, что, если перевернуть все ящики и банки и открыть все шкафы, наверняка можно найти запасы костей животных или хотя бы бечевку, но для чего? Что это даст, кроме ограбления Людовика? Ведь он сам признался Лили, что последние гирлянды – его рук дело.

Не придумав ничего лучше, Юго отправился в сторону ельника. Он спустился по склону, стараясь сильно не разгоняться, и вошел в лес как раз в ту минуту, когда в небе загрохотало.

Это был не резкий удар грома, а скорее долгий раскат, предупреждение. Небеса извещали о том, что должно произойти, и Юго догадался, что это не слишком хороший знак. Медлить нельзя.

Не прошло и десяти минут, как он отыскал деревья с талисманами, которые робко кружились под постепенно крепчающим ветром, и кости стучали, как нарастающий далекий грохот пушек. Пустотелый протяжный звук. Юго пытался вобрать в себя эту мелодию. Гирлянды птичьих черепов, нанизанные на веревки крошечные грудные клетки и позвонки грызунов… Они беспорядочно раскачивались в своем неуловимом ритме. Все вместе не составляло какого-то определенного рисунка, а скорее прочерчивало линию естественного просвета в лесу – тонкой полоски земли в менее густом подлеске. Тогда Юго двинулся по этой «просеке» и поднялся с противоположной стороны, а не оттуда, откуда он обычно шел. Местность здесь была менее проходимой, более каменистой, с выступающими из грунта узловатыми корнями, которые, переплетаясь друг с другом и образуя хаотичное пространство, напоминали скопище окаменевших удавов или анаконд. Талисманы звенели в ушах еще громче.

Здесь ельник вновь заявлял о себе со всей мощью: стволы смыкались, преграждая путь, запах плесневелых грибов и жидкого перегноя указывал человеку на его слабость, заставляя вернуться на освоенную им территорию, ветви спускались ниже и выглядели угрожающе.

А три висящие рядом гирлянды, казалось, обозначали конец участка талисманов. Остальное принадлежало природе, и туда человеку доступа не было. Юго начал сомневаться в своих догадках. Что, если Людовик говорит правду? Что, если ему больше не в чем признаться? Что, если он воспринимает это место как некий храм, куда он может прийти, чтобы отдать дань уважения матери всего сущего, повиниться за свое присутствие и за воздвигнутые людьми постройки, которые так опустошили ее колыбель?

Юго уже ничего не понимал. Он надеялся – верил, – что в какой-то момент его посетит озарение, которое откроет правду или хотя бы на шаг приблизит к ней, но ничего похожего не произошло. Оставалась одна неопределенность.

Хор талисманов звучал все громче и громче, он перешел от sotto voce к forte[46], а ветер возвещал, что скоро партитура легко вырвется за пределы этих нюансов и раздадутся завывания. Ветви колыхались и шелестели в такт. Юго решил вернуться: горы теперь превращались в угрозу для маленького бренного человека.

На обратном пути ветка, которую он не заметил, сильно хлестнула его по щеке, и по краям раны выступила кровь. Лес наказывал его за безрассудство. Возможно, Людовик прав.

К вечеру Юго ничуть не продвинулся по своему единственному следу. Он лег в постель с Лили, и от этого ему стало легче, хотя он все равно не мог успокоиться.

За окном ревела стихия, но ее гнев не прорывался наружу. Она лишь напоминала о своем присутствии.

Указывала человеку на его слабость.

Он уснул мгновенно и видел сны, которые не мог вспомнить, однако, когда проснулся, сердце его колотилось и давило грудь.

Все воскресенье Юго ходил угрюмым и расстроенным, не в состоянии выразить чувства словами. Лили была рядом, а он следил за поступками и жестами остальных членов команды, но никаких выводов не сделал. За окнами безостановочно лил дождь, что соответствовало его настроению. Вопрошающий взгляд Джины угнетал и раздражал, но Юго держался, потому что в глубине души понимал: если сейчас, не узнав ничего нового, сообщить все полиции, один из них троих