Противостояние - Юлиан Семенов

…Костенко склонился над Тадавой:

— Ну что, дед? Больно?

— Снова вы правы, — ответил он, — даже как-то противно: я ведь поначалу не хотел кольчугу надевать.

— Мцыри, — усмехнулся Костенко. — А мне еще одного хоронить?

Он поднял простыню, увидел страшный, черный кровоподтек на груди Тадавы, разорванную кожу, простыню опустил, покачал головой, вздохнул.

— А что это вы меня «дедом» величаете? — спросил Тадава.

— Да так, — ответил Костенко. — «Дед» — хорошее слово, очень нравится мне, когда человека можно назвать «дедом».

Из госпиталя Костенко поехал в тюрьму. Кротова допрашивали бригадой. Костенко поблагодарил коллег, остался с Кротовым с глазу на глаз:

— Сейчас поедем в Москву, Милинко (фамилию Кротов ему — по разработанному плану — не называли еще). Самолет, как понимаю, переносите нормально?

— Вполне, — ответил тот. — Вы, я думаю, главный, так что протест вам можно заявить?

— По поводу чего?

— По поводу того, что до сих пор не вызван врач-психиатр? Я действовал под гипнозом… Главный, тот, кто виновен в моих неосознанных действиях, остался на свободе…

— Протест принято заявлять прокурору. А я сыщик… Я свою работу сделал… Как фамилия гипнотизера?

— Это я скажу работникам прокуратуры после того, как буду освидетельствован врачом-психиатром…

— Что ж… Это даже не протест — вполне законная просьба… Но я могу вам назвать фамилию «гипнотизера»… Его фамилия Кротов, Николай Иванович, — разве нет?!

…Через сорок два дня Костенко позвонил в Магадан, Жукову:

— Подполковник, привет вам, дорогой, и поздравления со звездочкой!

— Все равно в Москву не поеду, — ответил тот.

— Ну и не надо, — легко согласился Костенко. — Вы поезжайте к Журавлевой, к этой красавице Диане. Желательно, чтобы в это время ее муж был в вечерней смене. Сядьте к столу, облокотитесь, протяните правую руку, разожмите пальцы и скажите ей следующее: «Мадам, если вы сейчас же не положите сюда, в эту мою ладонь самородок, я обещаю вам тяжкие времена…»

…Журавлева стала мертвенно-бледной, откинулась на спинку стула, хотела что-то ответить, но слова застряли в горле…

— Храните вне дома? — помог ей Жуков.

Она кивнула.

— Ну одевайтесь. Надо ж вам до прихода благоверного вернуться. Или он в курсе?

Женщина отрицательно покачала головой, а потом заплакала, но плакала она не по-женски — беспомощно, жалостливо, безысходно, — а как-то совершенно по-особому, очень рационально и зло…

1979 г.