Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

не запомнил, не придал значения. И теперь нужно восстанавливать уже созданное, но разрушенное сознательным усилием. Часто так случается — в истории науки, по-видимому, постоянно и повсеместно. Работаешь с материалом, ставишь эксперименты, строишь логически безупречные теории, но почти не приближаешься к истине, локальной, временной, но без знания которой не продвинешься ни на шаг. Складываешь пазл, остается единственный недостающий элемент, и о нем-то ты не имеешь ни малейшего представления, не видишь в упор, хотя он, возможно, все время маячит перед глазами, элемент-невидимка, воображаемый Гриффит в нелепых одеждах, скрывающих суть.

Она что-то сказала? Ее голос Розенфельд услышал, думая совсем о другом. Как неудобно — задуматься, когда она рядом.

— Простите, — пробормотал он, осознав, что глаза закрыл на секунду, не больше. Воробей, клевавший что-то на гравии дорожки, даже не успел взмахнуть крылышками и улететь от голубя, опускавшегося с очевидным намерением отобрать добычу. — Вы что-то сказали…

— Только хотела, — улыбнулась мисс Бохен — впервые за все время. — Вы, наверно, услышали мысль.

Он покачал головой.

Мисс Бохен сбила его с мысли.

Восемь «фактов». Восемь неравнозначных элементов, которые, будучи сцеплены правильным образом, решают проблему. Какова вероятность случайно обнаружить нужное соединение? Перестановки из восьми элементов. Факториал восьми. Это получается…

Считать в уме Розенфельд умел. Да и считать не нужно было. Он помнил. Сорок тысяч триста двадцать. Шанс случайно найти нужную комбинацию — один из сорока тысяч.

Бессмысленно.

К тому же, она что-то сказала вчера… Девятый элемент. И шанс уменьшается еще в девять раз. Один на триста шестьдесят тысяч восемьсот восемьдесят.

И времени — несколько часов.

— Хорошая погода, — сказал он. — Не хотите ли прогуляться? Домик Эйнштейна. Коттедж Уилера. Квартира Фитцджеральда.

Он полагал, что она не согласиться. «Спасибо, мне это не интересно».

— Спасибо, — сказала она. — Я там была вчера. Профессор Ставракос меня провел. С ним был еще молодой постдок, не запомнила фамилию. Им не терпелось показать, а у меня не было сил отказаться.

Она хотела сказать еще что-то, и Розенфельд ждал продолжения. Нельзя было спрашивать — не ответит. Нельзя было не спросить — она могла думать именно о том, что ему нужно было знать.

Он принял единственное, как ему показалось, правильное решение: придвинулся к мисс Бохен и обнял ее за плечи. Не крепко, едва касаясь — просто обозначил присутствие.

Мимо по аллее прошли двое мужчин — молодой и пожилой. Молодой был в строгом черном костюме-тройке, какие сейчас можно увидеть разве что в музее устаревшей моды, но ему это, видимо, казалось, проявлением собственного достоинства. Он доказывал что-то спутнику, а тот шел, потупив взгляд и небрежно постукивая палкой по гравию. Поношенные джинсы и облезлая, видавшая виды, куртка. Молодой смотрел вперед, пожилой бросил косой взгляд на Розенфельда, нахмурился и отвернулся. Глядя на их спины, Розенфельд подумал странное: сейчас пожилой споткнется, а молодой продолжит идти, развивая мысль, и не станет оборачиваться.

Пожилой не споткнулся. Он остановился, будто налетел на стену, оперся на палку и обернулся. Молодой шел дальше, жестикулируя правой ладонью, будто рисовал в воздухе невидимые знаки — возможно, математические.

Пожилой крикнул что-то своему спутнику, тот не расслышал. Пожилой потоптался на месте и медленно побрел обратно — к скамейке: будто, почувствовав неожиданную усталость, решил присесть рядом.

Розенфельд попробовал убрать руку с плеча мисс Бохен — поза была, наверно, не совсем приличной в этом парке, в этом обществе, в этой профессорско-строгой реальности — но Дженнифер откинулась на спинку скамьи, оперлась на его руку, ей нужна была его поддержка, она знала этого человека, и, похоже, его появление было ей неприятно.

Он подошел и сказал:

— Мисс Бохен. Мои соболезнования. Все произошло так неожиданно.

Все еще опираясь на руку Розенфельда и не поднимая взгляда, мисс Бохен произнесла с оттенком осуждения:

— Это была ваша идея, профессор.

Пожилой стоял перед ней, покачиваясь, будто в спину его подталкивал сильный ветер.

— Да, и я хотел объяснить…

— Ничего вы не хотели объяснять! — возмутилась мисс Бохен.

— Скорее вы ничего не захотели слушать, — печально проговорил пожилой, и Розенфельд понял, что неправильно оценил его возраст. На первый взгляд — лет шестьдесят, но вблизи этот человек производил впечатление глубокого старика. Лет восемьдесят пять, а то и все девяносто. Морщинистое, как печеное яблоко, лицо, сухая кожа, глубоко запавшие глаза, тонкие, едва заметно дрожавшие пальцы. Только взгляд из-под густых седых бровей был молодым, зорким, умным — и хитрым.

Старик перевел взгляд на Розенфельда, которого, похоже, только сейчас изволил увидеть.

— Я вас видел вчера на факультете, — сказал он. — В коридоре. Вы?..

Розенфельд не мог встать, на руку опиралась мисс Бохен, а отвечать сидя ему показалось невежливым, и он привстал, понимая, что выглядит довольно смешно.

— Доктор Розенфельд, эксперт-криминалист, муниципальная полиция Бостона.

— Доктор, — поднял брови домиком старик. — Криминалист. Оксюморон, вы не находите?

— Это была ваша идея, профессор Бауэр! — Мисс Бохен бросила обвинение, будто тяжелый металлический шар, ударивший старика в грудь — он отступил на шаг и даже немного пригнулся.

Профессор Бауэр. Математик. Бохен опубликовал с ним в «Математикал ревю» совместную работу по математическим основаниям теории струн. Розенфельд пытался читать, но ничего не понял, потому что слов в статье почти не было, кроме «если», «то» и «очевидно, что…»

Нужно было пригласить профессора сесть, но на скамье не хватало места для троих.

— Да. — Бауэр перевел взгляд на мисс Бохен. Опираясь на палку всем телом, он наклонился вперед. — Поверьте, это было необходимо. Я старик, и скоро… Хочу сказать, что знаю, как обстоят дела на нашем кладбище.

— При чем здесь… — начала мисс Бохен, но Бауэр гнул свое:

— Очень дорогая земля, кремация куда дешевле. Коллега Гусман в прошлом году…

— Вы не дождались моего приезда!

Бауэр покачал головой и кивнул.

— Если бы выслушали Ставракоса…

— Я не хочу выслушивать оправдания!

— …То узнали бы, что кремацию провели утром, поскольку на четыре часа пополудни назначено было заседание кафедры, которое невозможно было перенести…

— Невозможно! — вскричала мисс Бохен, и Розенфельд полностью с ней согласился.

— …поскольку такого никогда не происходило за сто лет существования Института перспективных исследований, — закончил фразу Бауэр.

— Вы бы нас поняли, — сказал он после паузы голосом не столько извиняющимся, сколько наполненным горького обвинения, — если бы не были так…

Он пожевал губами, не найдя нужного слова. Розенфельду показалось, что Бауэр точнее выразил бы свою мысль с помощью формулы, он даже провел концом палки по гравию, но не оставил следа, а только сам едва не потерял равновесие.

— Традиции, — горько сказала мисс Бохен, — выше человечности.

Розенфельд