Похититель звезд - Валерия Вербинина

– Черт возьми! – вырвалось у Рудольфа. – Вот черт возьми!

Шатогерен бросился к графу и стал его поднимать, но голова у Эстергази болталась, как у сломанной куклы. Нередин пришел на помощь врачу, и вдвоем они усадили графа обратно в кресло. Фрейлина тихо заплакала. Рене стал щупать пульс, пытался привести Эстергази в чувство, но тщетно.

– К сожалению, он умер, – пробормотал Шатогерен, разводя руками. – Сердце не выдержало.

Рудольф хмыкнул и напомнил:

– А до того, как умереть, он выпил ваше лекарство. Интересно, это совпадение?

И в комнате повисла зловещая тишина – тишина, в которой отчетливо было слышно, как бьется об оконное стекло нечаянно залетевший в комнату большой шмель.

– Сударь, – уже сердито промолвил Шатогерен, – вы в своем уме? Вы что, думаете, что я отравил его? Я дал ему обычное успокаивающее средство. В самом деле, это переходит всякие границы!

Врач схватил стакан, из которого только что пил Эстергази, но в нем оставалось совсем мало воды и лишь на дне болталась какая-то мутная жидкость. Тогда Шатогерен взял первое, что попалось под руку, – недопитую бутылку, принадлежавшую Альберту Хофнеру, долил лекарство коньяком и залпом проглотил его.

– Вот! – объявил он, с размаху стукнув стаканом о стол, – таково было его раздражение. – Честное слово, у меня появилось ощущение, что я попал в дом умалишенных! Что, герр фон Лихтенштейн, я похож на умирающего? По-моему, не больше, чем вы или ваша кузина. А вы, месье Нередин? Может быть, вы тоже сомневаетесь, что я дал несчастному лекарство?

– Нет, месье Шатогерен, – поспешно проговорил поэт. – Я… я ничего такого не думал.

Судя по выражению лица, врачу хотелось в то мгновение сказать что-то особенно резкое, но он сдержался.

– Я должен попросить прощения, Ваше величество, за эту сцену, – проговорил он, вновь, хоть и не без усилия, превращаясь в светского человека, виконта де Шатогерена. – Но, должен признаться, я не привык, когда мои профессиональные способности ставят под сомнение.

Рудольф стал извиняться, Амалия присоединилась к нему. Фрейлина вполголоса спросила у королевы, что ей делать и не надо ли уже идти за слугами. Ведь, раз бедный граф и Альберт Хофнер умерли, кто-то должен будет отвезти их тела на родину, в Богемию. Шатогерен упомянул о формальностях и предложил вызвать полицию. Но Елизавета решительно воспротивилась: она категорически не желает видеть на вилле полицейских. Альберт Хофнер покончил с собой, потому что не смирился с потерей брата, а граф Эстергази умер от сердечного приступа у них на глазах; вот и все, и ничего не надо расследовать. Рудольф согласился, что это было бы разумнее всего, и герцогиня Пражская горячо его поддержала.

Алексей стоял ссутулясь в углу и думал, что каждому есть что сказать королеве и каждый может с нею говорить сейчас о необходимых бумагах, о трагических случайностях и о том, что быстрая смерть лучше любой другой. Но Нередин не хотел говорить с ней о смерти. Он хотел бы говорить с ней только о любви, и его сердило, что теперь между ними будет стоять тень несчастного кронпринца, потому что Елизавета вряд ли забудет, что поэт тоже находился здесь и слышал признание Эстергази.

А ведь, казалось, все начиналось сегодня так лучезарно хорошо! Они беседовали о поэзии, потом Алексей сел за фортепьяно, Елизавета согласилась спеть, противную герцогиню услали под каким-то предлогом из комнаты… И вот чем все завершилось – какой-то нелепой суматохой, выходкой в стиле штабс-капитана Уткина, бывшего товарища Нередина по полку, который, напившись, обязательно влезал на стол, выхватывал огнестрельное оружие и начинал буянить. Всюду казарменный дух, какие-то невнятные секреты, много шума из ничего и ни капли поэзии. Алексей поймал на себе сочувственный взгляд Амалии и сердито отвернулся. Все-таки его не покидало ощущение, что она видит его насквозь. Хотя что на самом деле она могла о нем знать?